Режим чтения

Секрет лабиринта Гаусса

ПРОЛОГ

Святой памяти советских детей, пропавших без вести в годы Великой Отечественной войны

В гражданскую войну, спасая от японских интервентов ценные секретные документы, таёжными тропами ушёл из Катушевска отряд красноармейцев. Командовал отрядом комиссар Михаил Биль-Былинский. Отряд был вооружён. Люди проверены. Но, как ни странно, ни в Иркутск, ни в Верхнеудинск, ни в какой другой посёлок или город он не пришёл.

Отряд бесследно исчез в сибирской тайге. Позднее органам контрразведки удалось установить, что проводник отряда Лаврентий Мулеков, погубивший людей, был японским диверсантом (агентурные клички – Миякодори, Хорёк, Прозелит).

В лютый мороз обессиленных бойцов он завёл в непроходимые горы и скрылся. Оставшегося в живых командира долго преследовал.

14 января 1922 года на одном из горных перевалов он убил Биль-Былинского из засады. Похищенные документы и путевой дневник комиссара он спрятал в тайнике и, боясь разоблачения, ушёл за кордон.

Прошло двадцать лет, три месяца и двадцать семь дней.

11 мая 1942 года Мулеков снова был заброшен на территорию СССР, теперь уже как немецкий диверсант. Ему поручили взять спрятанные в тайнике у Байкала документы.

Но было у Мулекова и ещё одно, не менее важное задание…

Фашистскому лазутчику удалось проскользнуть Свердловск, Омск, Новосибирск, Красноярск. Ночью он обошёл по тайге Иркутск и вышел к Байкалу. В лесу встретил скитавшихся беспризорных детей: Петю Жмыхина, Таню Котельникову, Тиму Булахова и Шуру Подметкина. Им представился заблудившимся геологом. Дети поверили и охотно согласились проводить его к Онотскому хребту. В пути кормили супами из трав и кореньев, а если случалось подстрелить из лука тяжёлого на подъем глухаря, то «геологу» отделяли самый сытный кусок…

Попав на другую сторону хребта, «геолог» вдруг вспомнил местность. Он вывел ребят к большому обросшему мохом зимовью и сказал, что здесь нужно ждать экспедицию.

Утрами он уходил, взвалив на плечи свой рюкзак, а возвращался поздно ночью или на другой день. Говорил, что ему поручено обследовать отроги хребта, нет ли где здесь железной руды.

Однажды Петя Жмыхин увидел его на горном ручье. «Геолог» шарился в дупле. Выбросил оттуда труху и засунул какой-то свёрток. Дыру заткнул сухим мхом. Потом, воровато оглядываясь, вытащил из рюкзака портативную рацию. Устроившись за камнем, стал что-то торопливо выстукивать ключом. Петя подкрался так близко, что даже видел на рации маленькую эмблему: летящий Змей Горыныч с красным пламенем в разинутой пасти.

Вечером мальчик сходил к дуплу и вытащил свёрток. В новом клеёнчатом мешочке лежала толстая старая тетрадь. На потускневшей коленкоровой обложке едва читалась надпись «Дневник командира» и роспись «Биль-Былинский».

Петя неотлучно стал следить за «геологом» и обнаружил ещё несколько его тайников с картами и схемами на пожелтевшей бумаге и рассказал об этом ребятам. Заподозрили недоброе.

Дневник командира перепрятали, зарыв его под нарами в зимовье. И теперь вчетвером наблюдали за «геологом». В одну из лунных ночей он несколько раз переговаривался с кем-то по рации. Непонятные для ребят звуки морзянки уносили в эфир какие-то важные секреты. А утром он попросил всех четырех побродить в лесу, может, даже с ночёвками, поискать большую поляну для посадки самолёта. Они сделали вид, что пошли искать. На самом деле трое помчались к Байкалу, чтобы сообщить в милицию о подозрительном человеке. А Петя остался тайно наблюдать за «геологом».

Через пять дней фашистский агент Мулеков был захвачен врасплох работниками контрразведки и арестован.

ГЛАВА 1

Возле крыльца гостиницы остановился зелёный мотоцикл с красной звездой на боку. Солдат-водитель, прищурившись от солнца, посмотрел на окна второго этажа и нажал кнопку сигнала. Пик. Пик. Пик. Три коротких и один длинный. П-и-и-и-к.

Петька Жмыхин вскочил с дивана, посмотрел в окно: «Наконец-то!» Он охватил с тумбочки свою старую кепку и помчался по гулкому коридору. Петька спускался на первый этаж, когда услышал, как вахтёр шепчет своей внучке:

– Это тот самый мальчонка, о котором в газете писали, он и его друзья шпиона немецкого помогли изловить.

Натянув кепку до глаз, Петька выскочил во двор. Солдат-водитель шутливо поздоровался:

– Привет, служба! – Он похлопал загорелой ладонью по кожаному сиденью: – Карета подана! Поедем. Ты уж извини, запоздал я малость. Мотор барахлил.

Петька хотел сесть в коляску, чтобы, проезжая по городу, держаться, как всегда, за ручки пулемёта, торчащие из-под брезентового чехла, но оглянулся. Из окна смотрели на него старик-вахтёр и его внучка. Петька застеснялся и сел на мотоцикл позади солдата.

Вторую неделю Петька живёт в Иркутске. С Байкала его доставили гидросамолётом, потому что срочно потребовались свидетели. Немецкий агент Мулеков вдруг опять на допросах начал врать и стал затягивать следствие. Шифры, клички агентов, адреса явочных квартир, настоящие и выдуманные, сыпались из него, как горох из дырявого мешка. Запутывал он умело и тонко. И следователи ночами просиживали над протоколами, выискивая действительные факты. Мулеков со временем обнаглел. Он почувствовал, что у следователей нет главного доказательства – дневника командира, и заявил, что об убийстве Биль-Былинского слышит впервые. Он и не подозревал, что Петька давно рассказал о тайнике и о тетради, которую они закопали в зимовье под нарами.

Мулеков выкручивался и не знал, что начальник следственного отдела капитан Платонов приготовил ему неприятный сюрприз. Сегодня, в три часа дня, в Иркутск прилетят на гидросамолёте Петькины друзья: Таня Котельникова, Тимка Булахов и Шурка Подметкин. По просьбе Владимира Ивановича Платонова они ходили с участковым милиционером в тайгу, чтобы показать зимовье, в котором был спрятан дневник командира…

Сегодня состоится очная ставка, и фашистскому резиденту будет предъявлено последнее доказательство…

Как ни гнал солдат свой зелёный мотоцикл, Петька Жмыхин к началу допроса опоздал. Когда он появился в приёмной, секретарь Ольга Филипповна поднесла палец к губам. На цыпочках Петька прошёл в кабинет, бесшумно закрыл за собой тяжёлую дверь и опустился на мягкое кресло. Мулеков сидел спиной к двери и появление Петьки не заметил. Втянув маленькую голову в плечи, диверсант сосредоточенно о чём-то думал. Капитан Платонов глядел на его сжатые кулаки и терпеливо ждал.

Наконец Мулеков поднял голову, выпрямил спину, потёр лоб и начал рассказывать то же самое, что говорил и неделю, и месяц, и полгода назад.

– Во время гражданской войны я случайно остался живым. Один из всего отряда. Испугался чекистов. Допрашивать, думаю, будут, что да как. Почему, мол, все погибли, а ты – живой. Не разберутся, думаю, и дело пришьют. А тогда, гражданин начальник, сами знаете, время было раскалённое. К стенке, и конец! Убежал я в Монголию, оттуда в Китай, а потом в поисках куска хлеба попал в Японию. Был слугой при немецком посольстве, – Мулеков тяжко вздохнул. – За миску горохового супа мыл окна, убирал туалеты, получал зуботычины.

Платонов скосил взгляд на лежащую перед ним радиошифровку советского разведчика из Японии, переданную ещё в начале войны.

В Кейхине, близ Токио, создан японо-немецкий диверсионный сектор под кодовым названием «Отдел зарубежных связей». Инструктором по диверсиям на Кругобайкальской железной дороге назначен прилетевший из Берлина офицер службы Флика Мулеков. Уроженец царской России.

Авдеев

– Слушай, Мулеков, а ты мне про зуботычины раньше не говорил.

– О, гражданин начальник, разве вспомнишь все унижения. – Мулеков заскрипел зубами.

– Угодил я чем-то немецкому послу Диркенсу, и он помог перебраться в Германию. Там не успел я оклематься, войной запахло. Стали меня вербовать в школу диверсантов. Я согласился. Считал, что это единственная возможность вернуться в Россию. Тогда же решил: как только попаду в СССР, сразу сдамся.

– Почему же не сдался?

– Дело в том, что про документы, спрятанные в тайге Биль-Былинским, я нечаянно проговорился фашистам. Меня зацепили. Стали выпытывать. А потом разработали для меня задание – найти документы. Очутившись в Сибири, я решил разыскать эти проклятые тайники, чтобы сдаться, как говорят, не с пустыми руками.

– А про самолёт, Мулеков, опять сочинил?

– Не сочиняю я, истинную правду говорю, самолёт самурайский я бы заставил посадить в Иркутске…

В дальнем углу кабинета мягко постукивала пишущая машинка. Молодой помощник следователя в солдатской гимнастёрке печатал под копирку все, что говорил арестованный.

У окна в кресле приютилась Анна Капитоновна Сергеева, старая учительница. Она приехала тоже из Больших Котов, потому что по закону положено, чтобы при допросе детей присутствовал хорошо знакомый им взрослый или родственник…

Петька почувствовал лёгкий сквозняк и оглянулся. В бесшумно открытую дверь секретарь Ольга Филипповна подтолкнула Шурку, Таню и Тимку. Что-то шепнула им и указала пальцем на стулья.

– Мулеков, а почему ты не упоминаешь о дневнике командира?

– О каком дневнике?

– О том, который ты спрятал в одном из своих тайников.

– Документы и карты прятал, чтоб не достались врагам, а вот о дневнике первый раз слышу.

– Ну что ж, если первый раз слышишь, попросим о нём рассказать ребят.

Арестованный вопросительно посмотрел на капитана.

– Не удивляйся, Мулеков. Оглянись, я разрешаю.

Резидент резко повернулся на стуле. Увидел Петьку, Таню, Тимку и сидящего у дверей, рядом с часовым, Шурку Подметкина.

– О, ребятишечки! Сколько зим, сколько лет не виделись! Доброго вам здоровьица, мои родные.

Ребята промолчали. А он, как будто ни в чём не бывало, продолжал лебезить.

– Как вы подросли. Тимоньку, Танечку прямо не узнать – Он покосился в сторону дверей: – А Шурчик – то, Шуренок – то наш – прямо молодец! Героем выглядит, истинным героем!

Шурка от такой похвалы растерялся и покраснел. Мулеков замигал короткими ресницами:

– Скучал я о вас, ребята, сильно скучал.

Владимир Иванович постучал карандашом по столу.

– Хватит, Мулеков, ломать комедию-то. Он подошёл к ребятам: – Ну, что, привезли, то, что я просил?

– Привезли.

Тимка вынул из-за пазухи старую толстую тетрадь и подал капитану Платонову. Владимир Иванович бережно принял из рук Тимки дневник. Стал перелистывать хрупкие пожелтевшие листки, внимательно вглядываясь в знакомый почерк своего командира. (Тогда, в гражданскую войну, Платонов был ранен, находился в полевом лазарете, и отряд Биль-Былинского ушёл без него).

Владимир Иванович осторожно перевернул последний листок. С горечью прочёл:

«...Сегодня 14 января 1922 года. Снова показался Мулеков. Теперь в руках у него охотничье ружьё. Подойти боится, думает, наверное, что в револьвере у меня есть патроны. Попытаюсь спрятать документы. Нашедшего мой дневник именем Революции прошу передать в органы ЧК. Документы чрезвычайной важности, и карты... считаю...».

Следующие строчки прочитать было невозможно. Дневник в шести местах пробит насквозь, по-видимому, картечью, и края дыр в этом листке осыпались.

Капитан поднял тяжёлый взгляд на Мулекова. Тот вдруг обмяк, рухнул на колени.

– Не убивайте меня. Я же много рассказал. Помог вам… О лабиринте Гаусса рассказал…

– Но насчёт лабиринта ты, Мулеков, по-моему, крепко запутался. Ведь старик Костоедов давно на том свете.

– Я истинную правду говорил, гражданин начальник, наверное, сын старика Сашик, обманул нас. О Флике я тоже правду рассказал. У него в Берлине я и Сашика Костоедова видел – толстый такой, в золотых очках. Я всей душой хочу вам помочь. Там, в лабиринте, лежит золото, спрятанное колчаковцами. Проверьте.

– Не беспокойся, Мулеков, проверим. Будет ещё у нас время. Разобьём фашистов и проверим. И твой хозяин Флик и предатель Костоедов никуда от нас не спрячутся.

…Когда увели Мулекова, капитан положил дневник командира в сейф и подошёл к ребятам. Улыбнулся и спросил:

– Ну что, в пионерский лагерь поедете, как договорились, или все ещё сомневаетесь?

Тимка и особенно Шурка, смутившись, промолчали, за них ответила Таня.

– Ехать согласны, мы и вещи с собой взяли и на Байкале со всеми попрощались.

– Комиссия к вам приезжала?

– Три тёти приезжали, разговаривали.

– Вот и хорошо. Отдохнёте теперь, а к первому сентября вернётесь и – за учёбу. В лагере сейчас находятся дети, вывезенные с прифронтовой полосы, я думаю, вы с ними подружитесь быстро.

Владимир Иванович достал из стола четыре картонных книжечки. На каждой был нарисован пионер с золотистым горном в руках.

– Это путёвки вам на все три сезона.

Он надел очки и внимательно рассмотрел цифры на путёвках. Сокрушённо покачал головой:

– Из-за нас, ребята, вы опоздали в лагерь на три дня. Вот надо же мне так запамятовать. Вас там, наверное, уже из всех списков вычеркнули и с довольствия сняли. Жаль, что у них телефона нет, позвонить нельзя. Но ничего, сейчас что-нибудь придумаем.

Он сел за стол и на уголке Петькиной путёвки написал несколько строчек.

– Покажите директору, если вычеркнул, пусть снова внесёт в списки, на все три сезона. Понятно?

– Понятно! – весело ответили ребята.

Потом их возили в солдатскую столовую и досыта накормили вкусной овсяной кашей, политой подсолнечным маслом. Повар, которому что-то сказал дежурный по кухне, принёс из склада и положил в мешки к ребятам сухарей, четыре банки консервов, печенье в пачках и что-то в газете. И, кажется, ещё, как заметил Шурка Подметкин, кулёк конфет в красивых бумажках. А через полчаса легковая машина с красной полосой на дверке мчала ребят по укатанной глинистой дороге в пионерский лагерь «Звёздочка».

ГЛАВА 2

Дорога шла между гор. То она круто поднималась до самых скальных круч и тянулась по краю ущелья, то резко уходила вниз, к высохшему ручью. На одном из спусков шофер остановил машину и, высунув голову из кабины, к чему-то прислушался. Таня увидела впереди рельсы. Показалось странным: здесь, в дремучей тайге – и железная дорога. Ее, наверно, проложили недавно, потому что шпалы были новенькие, еще не закапанные мазутом. Со стороны скал раздался тихий свист, потом послышался шум поезда. Два мощных паровоза, сцепленные вместе, тяжело тянули состав. Даже в машине чувствовалось, как дрожит земля. Глухо отстукивали колеса на стыках рельс. Бум, бум, бум – эхом отвечали высокие скалы. На платформах стояли приземистые зеленые танки, а в четырехосных вагонах без крыш виднелись какие-то странные машины, закрытые брезентом. На одной из них ветром откинуло угол брезентового покрытия и оттуда торчали рельсы.

Шофёр, заметив любопытные взгляды ребят, улыбнулся:

– Это грозное оружие, дети. Скажу по секрету, называется оно «катюша». Под Москвой, говорят, такие «катюши» жгли фашистов, как тараканов, а эти, может, и по проклятой Германии палить будут.

– Дядя, а кто эти «катюши» придумал?

– Советские конструкторы, а фамилии их никто не знает. Военная тайна.

– Потом, конечно, в газетах напишут, кто они такие, и фамилии назовут.

– А когда… потом?

– Когда фашистов разобьём.

Мелькнул последний вагон. Со стороны скал опять раздался тихий свист, и шофёр взялся за руль, включил скорость. Переехали рельсы, и дорога пошла круто вверх. Зелёные ели загораживали солнце, ветками касались кабины. Несколько раз прямо из-под машины вылетали пёстрые рябчики.

Петька Жмыхин не следил за дорогой, не рассматривал птиц, не обращал внимания на стрелку спидометра. Он сжался и о чём-то глубоко задумался. Может, он мечтал попасть на фронт и стать снайпером или выучиться на лётчика, чтобы с одного раза сбивать хвалёные «хейнкели», «юнкерсы» и всякие «мессершмитты». А, может быть, мечтал и о разведке.

Таня хотела спросить Петьку, почему он стал вдруг такой серьёзный, но не успела. Шофёр сбавил скорость, вывернул руль до отказа и развернул машину.

– Выходите, пассажиры! Приехали.

Водитель тоже вылез на дорогу и, разминая ноги, обошёл вокруг машины.

Таня оглянулась. Со всех сторон их окружала тайга.

– Дядя, а где же лагерь?

– А вон в кустах красная стрелка, видишь, вон справа.

В нескольких шагах от дороги, среди кустов, действительно стоял столбик с фанерной стрелкой. Она указывала вниз на едва приметную тропу. На фанере аккуратная надпись: лагерь «Звёздочка» – 2 км.

Шофёр помог вынести из машины пожитки и приказал.

– Идите только по тропе, никуда не сворачивайте. Внизу перейдите ручей по бревну и увидите корпуса. Путёвки сразу отдайте директору. Ясно?

– Ясно, дядя! – ответил за всех Шурка Подметкин.

Попрощавшись, шофёр пошёл к машине, но, хлопнув себя по карману, вернулся.

– Надо же, чуть не забыл! – Он вынул узкий запечатанный конверт.

– Секретарь Ольга Филипповна просила передать директору лагеря. – Он посмотрел на красную стрелку и вздохнул; – Далеко идти, машину боязно оставлять.

– Давайте, мы отдадим, – Таня протянула руку.

Шофёр чуточку помедлил, снова посмотрел на стрелку и отдал конверт.

– Не потеряйте.

– Не потеряем, дядя, отдадим из рук в руки. – Таня сунула конверт за пазуху.

Шофёр сел в кабину, пожелал счастливого отдыха, захлопнул дверку, и машина покатила с горы. Шурка поднял на плечо заплатанный мешок и весело сказал:

– Теперь попрём в лагерь шамать кашу с молоком.

– Тебе только шамать, лишь бы задарма, – почему-то рассердился Тимка.

– Я просто так сказал, чего придираешься, как старуха Носониха.

Тимка подскочил к Шурке, но вмешалась Таня.

– Мальчишки, перестаньте. Даже смотреть противно. Ты знаешь, Петька, они сегодня в самолёте умудрились поссориться, от окошка друг друга отталкивали.

Петька не ответил. Он сел на белый камень и стал спокойно рассматривать горы.

– Почему ты сегодня такой странный, Петька? – спросила Таня.

– Не странный. Одно дело задумал, но боюсь, что вы откажетесь.

Тимка, Таня и Шурка приблизились к белому камню.

– Говори, Петька, не откажемся. Петька прислушался к тишине и спросил:

– Вы слыхали, Мулеков про лабиринт Гаусса упомянул?

– Слыхали…

– Так вот, лабиринт – это подземная пещера, и Мулеков на допросе рассказывал, что в гражданскую…

– Все понятно, – перебил Шурка, – там спрятано золото. Пойдёмте искать. Я согласен.

– Не кричи ты, Шурка, как угорелый. Капитан сказал, что им некогда сейчас, а только после войны. А мы подарочек сделаем…

У Тимки, у Шурки заблестели глаза. Было ясно, что они согласны хоть сейчас идти искать лабиринт Гаусса.

– Мальчишки, а как же лагерь-то?

– Никак. Не пойдём, и все, – заявил Шурка.

– А если разыскивать будут?

– Не будут, – уверенно сказал Петька. – Во-первых, капитан Платонов говорил, что нас, возможно, из списков давно вычеркнули, во-вторых, с довольствия сняли…

– А в-третьих, – перебил Шурка, – телефона в лагере нет, и ничегошеньки о нас не узнают, а к первому сентября мы в Иркутск припрём. С золотищем-то повстречают нас, как родненьких.

Таня вынула письмо.

– Мальчишки, как же мы его передадим?

– А никак! – нагло заявил Шурка, – под камень его, и все.

– Ты что, рехнулся? Может, там что-нибудь важное.

– Ха, важное! Посмотрим, ежели важное…

Шурка схватил письмо за уголок, дёрнул.

– Не смей! – закричал Петька. Но было поздно, конверт разорвался на две половины. Тимка бросился на Шурку, к ним подскочил Петька. Шурка вырвался и побежал. Таня подняла выпавший из конверта серый, сложенный вчетверо листок, прочитала заголовок – «Заключение комиссии по опеке эвакуированных детей».

– Мальчишки, не троньте Шурку. Идите сюда, здесь про нас написано.

Текст был отпечатан на машинке.

Обследование детей Жмыхина, Котельниковой, Подметкина, Булахова провела комиссия в составе: врача райздравотдела Ефимовой и инспекторов по опеке Тихомировой и Кореневой.

Петя Жмыхин. Жил в прифронтовой полосе в Краснокардонске. Родители (отец – археолог, мать – инженер-химик) погибли на фронте. Мальчик много голодал, бродяжничал по вокзалам. В связи с усилившейся бомбардировкой города был эвакуирован на родину, в Сибирь. Жил у бабушки. После ее смерти стал бродяжничать по тайге. Гибель родителей и невзгоды породили в нем болезненную ненависть к фашистам и смелость, по рассказам соседей, доходящую до безрассудства. Высокое чувство товарищества. От пребывания в детском доме отказался. С медицинской стороны никаких отклонений не обнаружено. Сердце, легкие, печень в норме. Кожные покровы чисты.

Таня Котельникова. Тоже эвакуирована из Краснокардонска. Родители (мать – учительница, отец – рабочий-сталевар) погибли в первые дни войны. Почти год жила одна, питалась крапивой, корнями, была ранена при бомбардировке города. Отправлена в тыл. На Байкале жила у бабушки Пети Жмыхина. После смерти бродяжничала в тайге в поисках пропитания. По характеру добрая, отзывчивая, но довольно замкнутая. Жалобы на возникающие иногда боли в области сердца. Обследованием установлена лёгкая аритмия, вероятно, нервного происхождения. Других отклонений не обнаружено. Ехать в детский дом отказалась наотрез.

Шура Подметкин. Живёт в религиозной семье. Отец – эпилептик, от воинской обязанности освобождён, профессии не имеет. Мать – домашняя хозяйка. Дедушка властный, деспотичный, грубый. В доме постоянные скандалы. Избегая побоев, Шура Подметкин зимой ночует у соседей, летом бродяжничает в тайге, питаясь черемшой, ягодой, случайной дичью. В доме привыкли к его побегам. Забитость сказывается в характере: очень осторожен, порою пуглив. Много фантазирует. Часто невозможно отличить, когда он говорит правду, когда сочиняет. Склонен к попрошайничеству. На здоровье не жалуется. Лёгкие, сердце, печень в норме. Кожные покровы чисты.

Тима Булахов. Живет в семье потомственных таежников-зверобоев. Мать, заботливая. Занимается сбором лекарственных трав и питательных кореньев. Мальчик любит лес. Знает повадки птиц и зверей, много охотится и рыбачит. После получения письма о гибели отца несколько изменился в характере – стал менее разговорчивым. С Петей Жмыхиньм, Таней Котельниковой, Шурой Подметкиным стал надолго уходить в тайгу. Жалоб на здоровье не поступило Легкие, сердце, печень в норме. Кожные покровы чисты. Ниже фиолетовыми чернилами было написано: «Все четверо обследованных нуждаются в усиленном питании и в хорошем детском коллективе, где бы незаметно сгладились их душевные травмы и исчезла бы склонность к бродяжничеству.

Врач: Ефимова.

Инспекторы: Тихомирова, Коренева».

– Ничего важного в письме нет, – сказал Петька, – лучше его ликвидировать.

Серый листок и конверт он разорвал на мелкие кусочки и запихал далеко под белый камень.

– Петька, а мы не заблудимся, – спросила Таня, – ты точно знаешь, где искать лабиринт?

– Точно не знаю, Мулеков о лабиринте столько рассказывал, что сам запутался…

Из протоколов допроса немецкого диверсанта Мулекова:

...Я заявляю, что в Берлине, в особняке на улице Бэренштрассе, советник Гитлера Флик создал секретную организацию под кодовым названием «Отдел зарубежных связей». Такой же отдел создан им в Японии при немецком посольстве. Отделы засылают шпионов в Советский Союз для сбора данных о золоте, серебре, платине. Проникая в Сибирь и в Забайкалье, агенты Флика составляют карты золотых приисков. Задолго до войны, как мне известно (17 августа 1934 года), Флик, используя дипломатические каналы, послал в Советский Союз двадцать три шпиона под видом литераторов. Объяснили это просто: в Германии хотят издать книгу сказок, легенд и старинных песен Восточной Сибири. Свои записи литераторы доставляли в Берлин, в «Отдел зарубежных связей». Там тайные сотрудники Флика тщательно их анализировали. Сказки, песни, пословицы и поговорки выбрасывались в мусорные ящики. Оставлялись только легенды, в которых говорилось о кладах золота, платины, серебра, спрятанных когда-либо в сибирской тайге.

Литераторы-шпионы при повторном приезде (19 мая 1935 года) уточнили все места возможного нахождения кладов…

...Только за год на карту Флика попали крупнейшие золотые клады: Новиковский, Деминский, Чистяковский и клад серебра – 160 пудов – промышленника Козырева, запрятанный где-то на Нижней Тунгуске. Я эту карту видел. Как только началась война, Флик привёл в действие свои оперативные группы. На захваченных фашистами территориях лично Флик, жестоко допрашивая древних стариков, узнал о шести кладах на Украине. По карте Флика пять кладов было найдено, в том числе крупное захоронение 18 килограммов золотых княжеских украшений в Луганске. Не смогли фашисты разыскать только клад Гетмана Мазепы...

...В Восточной Сибири Флик решил действовать совместно с японцами. Он срочно послал в Токио меня, окончившего к тому времени разведшколу. Я утверждаю, что первым моим заданием было разыскать тайники с документами Биль-Былинского, а потом приступить к операции «Лабиринт Гаусса». Подробную инструкцию о лабиринте Гаусса я должен был получить от экипажа японского самолёта, пытавшегося совершить посадку на поляне, недалеко от тайников.

...С предателем Александром Костоедовым я встречался дважды: в Берлине в «Отделе зарубежных связей» и в Мюнхене на даче Флика, когда разрабатывался план операции «Лабиринта Гаусса». О золоте, спрятанном в лабиринте, Флик узнал давно от своего литератора-шпиона. Я утверждаю, что какой-то старик-таёжник обещал литератору составить карту маршрута. И как будто они договорились, что карту старик положит в условном месте. Фамилию и приметы таёжника я не знаю. Верьте мне, я действительно не знаю. В июне 1940 года литератор, это мне доподлинно известно, пытался тайно проникнуть в СССР. Но при переходе границы был убит.

Информация из архивов НКВД

...В июле сорокового года на восточной границе убит при задержании шпион, ранее посещавший СССР под видом литератора...

Из протокола допроса резидента Мулекова:

...Нам в Берлине казалось тогда, что путь к лабиринту потерян навсегда. Но Флику неожиданно повезло. Костоедов, перебежавший к фашистам, оказалось, знает досконально о лабиринте Гаусса. Я уже говорил, что лично с Костоедовым я встречался два раза...

***

Тимка покосился на стрелку с надписью лагерь «Звёздочка» и прислушался. Шурка, Петька и Таня тоже повернулись в сторону тропы. Никого. Просто почудилось. Петька поудобней уселся на белом камне. Огляделся по сторонам. Потёр лоб. И стал рассказывать все, что говорил арестованный Мулеков о лабиринте Гаусса…

Из протокола допроса резидента Мулекова:

...В самом начале войны (5 июля 1941 года) Александр Костоедов перебежал к фашистам. Он работал бухгалтером в одном строительном батальоне. К побегу готовился заранее. Три года он собирал сведения о военных заводах Ленинграда, Москвы, Киева и Сталинграда. В день побега убил в лесу офицера связи майора Кондрашова и забрал у него портфель с секретными документами. Предателя встретили фашисты приветливо. Через полгода он уже был сотрудником «Отдела зарубежных связей».

Флику Костоедов рассказал о лабиринте Гаусса и открыл тайну своего отца.

До революции отец был жандармом. Сопровождал политических ссыльных. Морил их голодом. Отнимал тёплую одежду. В рапортах хвастался: «Мёртвые есть – беглых нету». Получал награды. Повышался в чинах. После Октябрьской революции скрывался в тайге. Потом числился у Колчака офицером по особым делам. А точнее говоря, был палачом. Допрашивал с усердием раненых красноармейцев, расстреливал семьи большевиков.

Когда разгромили Колчака, карательный дивизион, захватив мешки с золотом, сумел скрыться. Тайными тропами его увёл в тайгу колчаковский палач. Фамилия тогда у него была Крейзер.

На допросе арестованный Мулеков рассказал, что палач Крейзер – это и есть Прокопий Костоедов, отец предателя Александра Костоедова.

Как Крейзеру удалось скрыться от чекистов и сменить фамилию себе и сыну, не понятно. Известно только, что палач провёл тогда карательный дивизион по южному берегу Байкала в сторону Саянских гор. И там, в подземной пещере, которую кто-то из карателей назвал лабиринтом Гаусса, колчаковцы спрятали мешки с золотом. А палач Крейзер, переодевшись в гражданскую одежду, под видом монаха-отшельника Прокопия Костоедова остался сторожить клад.

– Петька, а что, Прокопий Костоедов под землёй в лабиринте живёт, рядом с золотом?

– Мулеков рассказывал капитану Платонову, что старик Костоедов живёт далеко от лабиринта в давно брошенной деревне, называлась она Жаргино, а где находится теперь, никто не знает.

Вдоль дороги, чуть не задев крыльями Петькину голову, пронеслась заполошная кукша. Села на красную фанерную стрелку, посмотрела одуревшими глазами на ребят и стала истошно кричать. Шурка запустил в неё куском глины:

– Пшла, дура!

Кукша подпрыгнула и, хлопая крыльями, кинулась к лесу, опять чуть не задев Петьку.

Петька вздрогнул, посмотрел вслед птице и, обхватив колени руками, стал продолжать рассказ.

– В тайге каратели случайно наткнулись на Жаргино. Они шарились в пустых домах и определили, что сто лет назад там жили польские повстанцы. Пошли дальше и через несколько дней наткнулись на лабиринт Гаусса. Там спрятали мешки с золотом. Дивизион ушёл. Колчаковцы думали пробраться через горы в Китай или даже в Индию. Крейзера оставили сторожем. Приказали ждать курьера из-за границы. Мулеков рассказывал, что с тех пор Крейзер называет себя отшельником Прокопием Костоедовым. Прошло пять лет, а курьер к нему так и не явился. Костоедов отрастил себе бороду и, одевшись отшельником, съездил в город Катушевск и там разыскал своего сына Сашика. Тот что-то украл, и его хотели судить. Но он сумел улизнуть. И несколько лет жил с отцом в Жаргино. Потом уехал в Калугу под фамилией Александра Костоедова и там учился на бухгалтера.

Тимка молча слушал и строгал ножом берёзовую палочку. Но вдруг спросил:

– Петька, а где Мулеков назначил встречу с этим стариком Костоедовым?

– Мулеков сказал, что получил бы инструкцию в японском самолёте. – Петька о чём-то подумал, потом махнул рукой: – Ладно, скажу вам, только не пугайтесь. Здесь, у Байкала, ждут Мулекова диверсанты. Сколько их, ему не известно. И один из этой группы знает, как выйти на Жаргино. А от Жаргино до Гаусса их проводил бы старик Костоедов.

У Шурки от такого сообщения мурашки поползли по спине, и он пугливо огляделся по сторонам. У Тани расширились зрачки. Тимка, не переставая строгать, спросил:

– А место, где ждут диверсанты, Мулеков назвал?

– Нет. Он не знает. Ему бы сказали в самолёте.

Таня подошла вплотную к ребятам, оперлась рукой на берёзу и шёпотом сказала:

– Петька, а капитан Платонов говорил в кабинете, что старик Костоедов умер. Как же так получается?

– Мулеков запутался. Потому что из Москвы прислали документы Сашика Костоедова, а там фотография. Я её рассмотрел: могила, крест. И надпись – «Прокопий Костоедов. 1870-1939». Мулеков, когда увидел фотографию, взбесился, И аж зубами скрипел – жалел, что не убил Сашика в Берлине. Получилось, что Сашик посылал их к мёртвому отцу.

– Петька, а зачем Костоедов наврал немцам, будто отец его живой?

– Черт его знает, зачем. Наверно, цену себе набивал.

Внизу в кустах раздался резкий треск. Шурка от страха шарахнулся с камня в кусты и лёг пластом. Треск повторился. Колыхнулась трава, и на тропу выскочил крохотный медвежонок. Увидев ребят, попятился, фыркнул и бросился опять в заросли. В распадке тихо рявкнул, а медведица подзывала детёныша. Таня побледнела: – Фу, как напугал, косолапый. Шурка вскочил, поддёрнул штаны, покосился на кусты:

– Xa! Медведей бояться!

Петька дёрнул Шурку за рубаху:

– Тихо ты.

Со стороны тропы явно слышался кашель и шаги человека. Ребята замерли. Шурка Подметкин опять успел шмыгнуть в кусты. Возле столбика с фанерной стрелкой качнулась тонкая берёзка, и на дорогу вышел дряхлый старик. Он был такой тощий, что едва держался на ногах. Увидел ребят и оторопел. Стал застёгивать пуговицу на старой рубашке. Потом поправил седые усы и поздоровался:

– Здрасте, добрые странники.

– Здравствуйте, дедушка!

Старик подозрительно посмотрел на Танину сумку, на мешки, покосился на Тимку, строгающего палку, и произнёс, стараясь говорить по-военному:

– Я здесь лагерь охраняю! – Он провёл рукой по пустому карману: – И оружия у меня с собой. – Он опять покосился на Тимкин нож и добавил: – И собаки есть, волкодавы, на случай, если варнаки вздумают на лагерь напасть.

Таня заметила, что слово варнаки дед произносит особо: варр-на-ки. Дед дипломатично потоптался на месте, поскрёб за ухом и заговорил миролюбивее:

– Услыхал я из лагеря, что машина тут тарахтит. И как будто остановилась. Ну, думаю, шефы к нам нагрянули. Жду-жду. Нету. Заподозрил нехорошее. Дай, думаю, поднимусь, проверю. – Старик снова хлопнул по карману; – Вооружился левольвертом, а стреляю без единого промаха.

Таня обиделась:

– Дедушка, вы так говорите, как будто мы бандиты какие. Мы, дедушка, пионеры.

Старик смутился. Опёрся худыми руками на трость, сел на краешек трухлявого пенька, повернулся к Тане:

– Хитрость это у меня, маскировка, как говорят на фронте. Но вам скажу по секрету. Только никому. – Он погрозил тощим пальцем: – Ни гу-гу. – И зашептал: – Один я здесь. Лагерь-то пустой! Ни единой души нету!

– Как нету, дедушка?

– А вот так! Все в поход ушли. Памятник там ставить будут. Инструмент у меня взяли, чтобы камень рубить.

– Дедушка, а кому памятник?

– Известно кому – паровозникам. В гражданскую войну их колчаковцы замучили. Старик тяжело вздохнул. – Теперь пионеры им памятник сделают. И клятву дадут – Родину беречь пуще глазу. Бумаги с собой взяли, письма там напишут фронтовикам, чтоб били фашистов, как росомах зловонных.

– Дедушка, а пионеры когда ушли? – спросил Петька.

– Ещё вчера. Любо было посмотреть. Трубы на солнце сверкают, красные знамёна развеваются, приказы боевые раздаются.

Старик замолчал, сдунул с рукава божью коровку, вдруг пожаловался:

– Ушли, а меня с собой не взяли. Просился я, и пионервожатая Галина Федоровна согласилась. А директор Татьяна Петровна отказала. Во-первых, говорит, ты, Игнат Андреевич, не дойдёшь. Во-вторых, ты говорит, есть старший сторож, и кому, как не тебе охранять социалистическое имущество. Приятных слов мне много сказала. Расхрабрился я и даже нашего завхоза Виктора Ивановича отпустил с ними. А теперь вот раскаялся. Страшно одному.

Старик, наклонив голову набок, ласково посмотрел на ребят:

– Вы меня-то простите. Я давеча сгоряча для острастки сказал. Нетути у меня никакой оружии. А тут ещё медведица где-то ходит с медвежонком. Ночью ревела, аж жуть…

Позади деда вдруг хрустнул валежник. Дед вздрогнул, выронил палку, вскочил на ноги.

– Дедушка! – закричала Таня, – не бойтесь, это наш мальчик…

Из кустов осторожно вышел Шурка Подметкин. На ладошке он нёс горсточку жимолости.

Таня подняла с земли трость, подала деду. Дрожащими руками он взял трость и стал оправдываться:

– Надо же, как нервишки у меня разгулялись. Раньше такого и в помине не было. А как пионеры ушли, стал вот таким…

Дед прошёл к пеньку. Сел.

– Я вот раньше, верите, нет, один на один с любым зверем встречался. Медведи меня за тыщу километров обходили, потому, как чувствовали, что в схватке я не уступлю! – Он вздохнул, стукнул худыми коленками. – Ноги у меня сейчас совсем никудышные стали, а раньше… – дед блаженно улыбнулся, – раньше прытче меня и не было. Я тайгу-матушку вдоль и поперёк тыщу раз прошёл.

Петька, сидевший в сторонке, вдруг спросил:

– Дедушка, вы говорите, всю тайгу прошли, а не подскажете ли нам, где находится подземное ущелье, лабиринтом Гаусса называется?

Таня, Шурка, Тимка вздрогнули. Он, Петька Жмыхин, запросто выдаёт тайну. Шурка сделал страшные глаза. Тимка громко закашлял. Но Петька не обратил никакого внимания и продолжал говорить:

– Мы, дедушка, туда в поход идём.

Дед опёрся подбородком на трость и глубоко задумался. Серая птичка с длинным носиком, не боясь людей, села на камушек, приветливо свистнула и, наклонившись, стала выклёвывать из трещинки букашек. Опять с


Вячеслав Андреевич Имшенецкий

Фотогалерея

21
9
25
20
7
13
19
6