Режим чтения

Кеша и хитрый бог

КУКЛА В ЗОЛОТЫХ ТУФЕЛЬКАХ

На берегу Байкала жила девочка Тоня. На голове – пучок густых волос, перетянутых сзади тесемкой, голубые глаза, курносый нос – вот вам и вся Тоня.

Отец и мать Тони были рыбаками. И вообще тут, на Байкале, все рыбаки – и те, что жили у самой воды, и те, что на лесистом взгорке, и те, что уже оттрубили свое и теперь тихо спали под серыми, прибитыми дождями могильными холмиками.

Когда смотрели на Тоню, то прежде всего обращали внимание не на курносый нос и глаза, а на ее густые и такие же сумрачные, как тайга, волосы.

Жесткие волосы у Тони от отца, а мягкий и застенчивый характер – от матери. Характер причинял Тоне меньше неприятностей, чем волосы. Обыкновенный гребень их не брал, и Тоня расчесывалась длинной, зубастой, как вилы, расческой. Но все равно волосы у нее торчали куда вздумается. Хоть ленточкой привязывай, хоть прочной, как струна, капроновой леской.

В прошлом году Тоня ездила с матерью в Иркутск и возвратилась оттуда с конским хвостом на голове. Отец Тони, Архип Иванович, сто раз говорил Тоне, чтобы она перестала чудить и не смела больше носить хвост. Но соблазн был велик. Только отец со двора, у нее уже тут как тут торчит на затылке пышная густая метла.

Отцу надоело вразумлять Тоню, и он махнул на хвост рукой. Не брить же ее, в конце концов, за это!

У Тони был на Байкале друг-приятель Кеша Карасев. Кеше тоже не понравилась новая прическа Тони. Но он молчал и терпел, потому что в человеке главное не прическа, не нос и не глаза... Если на то пошло, к Кеше тоже можно было придраться. На Байкале росли крепкие и какие-то очень плотные мальчишки. А Кеше не повезло. Не взял он пока ни ростом, ни плечом. Был он худой, тонконогий. И вдобавок ко всему близорукий. Без очков Кеша за три шага ничего не различал – хоть пень, хоть камень, хоть зловредный медведь-шатун.

Но Тоня никогда не колола Кеше глаза этими недостатками и не смеялась, как некоторые другие, что он с малых лет носит толстые очки с вогнутыми стеклами. Тоня вполне правильно считала, что Кеша тоже будет рыбаком и он тоже не хуже всех остальных.

И в самом деле, кто сказал, что Кеша не рыбак! У Кеши полосатая тельняшка, брюки клёш, а на голове – черная фуражка с золотым и почти что новым «крабом». Нет, раньше времени придираться нечего. Сначала надо узнать все до точечки, а потом уж говорить!

Вот уже час или два подряд Тоня и Кеша сидят на высоком каменистом берегу Байкала. Наверху тепло и тихо. Лукаво выглядывают из широких, будто у ландыша, листьев конопатые кукушкины сапожки, ярко горят легкие пышные жарки. Только изредка набежит с Байкала ледяной ветерок, качнет листья на березе, и снова стоит вокруг высокая пустая тишина...

Тоня согнула ноги в коленях и опустила голову на сложенные накрест руки. Кеше видны только узенькие Тонины брови и покрасневшие, заплаканные глаза. В глазах у Тони тоска и ожидание. Не опуская ресниц, смотрит она вдаль на темные, бегущие к берегу волны.

Но там ничего – ни пароходного дыма, ни косого рыбачьего паруса. Сверкнет на изломе волны запоздалая льдина, пролетит стороной грудастая чайка, и всё...

Кеше давно пора домой. Он уже несколько раз подымался, поправлял для виду фуражку и просящим голосом говорил:

– Ну, хватит уже. Лучше мы потом придем.

Тоня даже головы не подымает.

– Я, Кеша, не пойду. Я буду ждать...

Тоня ждет своего отца. Недели две назад он уплыл на катере в Иркутск, и вот его все нет и нет.

Отец Тони работал председателем рыбачьего колхоза. И все его тут очень любили – и за то, что такой отчаянный, и за добрый характер, и еще за то, что умел он петь хорошие партизанские песни.

Бывало, сядет вечером на завалинке и поет...

Даже дед Казнищев, которому было уже без малого сто годов, не мог спокойно слушать эти песни. Выколотит жар из трубки, вздохнет и скажет: «Ах ты, язви его, как поет!»

Тонин отец уплыл в Иркутск за деньгами. И, видимо, денег тех заработали немало, потому что рыба шла просто косяком – и омули, и хариусы, и сиги, и жирнющие, неповоротливые таймени...

В город рыбаки ездили редко и Тониному отцу надавали целую кучу заказов – кому мясорубку, кому патронов, а кому просто кремень для самодельной зажигалки.

Тоне отец посулил купить куклу с настоящими глазами, в золотых туфельках, как в сказке.

Кеша никаких подарков не ждал, но тоже вышел вместе со всеми к причалу. Помахал на прощанье рукой и крикнул: «До свиданья, Архип Иванович, скорей возвращайтесь!»

Моторный катерок отвалил от берега, взобрался на волну и понесся вдоль скал к городу Иркутску...

А через несколько дней бакенщик нашел у мыса Крестового разбитый катерок и поднял тревогу.

Сначала рыбаки подумали, что Тонин отец утонул. Разве долго на Байкале до беды? То сверкает на солнце и манит глаз безмятежным покоем, то вдруг взбунтуется и начнет швырять волны и рыть темные кипучие ямы. Порой сто раз в день меняется на море погода. И, если прозевал сам или застучал и зачихал не ко времени мотор, тогда держись!

Но прошло время, и люди поняли, что Байкал, который и правда бывал иногда хуже лютого зверя, сейчас ни при чем. Никто не знал случая, чтобы Байкал прихоронил навсегда чужое добро. Опрокинет рыбачий баркас, натешится вволю и выкинет все на берег – и ставной невод, и котелок, и банку консервов, и даже медную, потемневшую от воды пуговицу.

Подумали, подумали рыбаки и услали на разведку в Иркутск Кешиного отца. Но немного узнал он там о председателе. Только сказали ему верные люди, что видели Тониного отца в банке с полной сумкой денег, а потом в игрушечном магазине, где продавались куклы с настоящими глазами, в золотых, как в сказке, туфельках.

Кешин отец возвратился только вчера вечером. Приехал он хмурый, злой и даже не стал ужинать. Кеша сел было к отцу поближе, спросил, что случилось и почему он такой сердитый, но отец только рукой махнул:

– Отстань, и без тебя тошно!

По вечерам отец всегда читал книгу или газеты, а тут выключил свет, швырнул сапоги в угол и лег на кровать. В избе сразу стало темно и пусто. В окне, будто синее стеклышко, поблескивал сквозь деревья Байкал.

Кеша взбил повыше подушку, накрылся с головой одеялом. Но сон не хотел ложиться рядом. Присел на минутку на краешек кровати, а потом вспомнил что-то и снова начал ходить по избе тихими, осторожными шагами.

И вдруг откуда-то издали, видимо уже сквозь сон, услышал Кеша голос матери.

– Григорий, а Григорий! Где ж он все-таки, Архип Иванович?

– А я откуда знаю! Не мешай спать... – недовольно ответил отец.

На этом разговор и окончился. Отец и мать лежали молча. Кеша догадывался, что они не спят и думают втихомолку про Тониного отца.

Может, отец и в самом деле не знал, что случилось с ним, а может, затаил что-то и не хотел сейчас говорить…

КОТ АКИНФИЙ

С Байкала Кеша пришел поздно. Мать уже мыла в лоханке чашки и ложки, а отец сидел возле окна и ковырял шилом старый Кешин ботинок.

– Где был? – строго спросил отец.

– А там... с Тоней на берегу сидели...

Отец подозрительно посмотрел на Кешу, хотел что-то спросить, но промолчал и снова принялся за ботинок.

Не заругала Кешу и мать. Налила ему полную миску ухи и положила на блюдечко полную ложку малинового варенья. И это тоже было странно, потому что варенье в доме держали от простуды и просто так есть не давали.

Кеша хлебал уху и думал между делом про эти странные странности и про то, что происходит на Байкале. Скорее всего, варенье выдали ему как премию. Ну да, кто же будет ни с того ни с сего кормить простудным вареньем!

Кеша снова вспомнил про Тоню и решил, что между вареньем и Тоней есть какая-то прямая связь. И правда, зачем Кешу наказывать, если Кеша был с Тоней? У Тони горе, и теперь к ней надо относиться как-то иначе...

Кеша облизал ложку со всех сторон и стал соображать, что бы такое приятное сделать для Тони. Кроме Тони, у Кеши не было в поселке настоящих друзей. Один жил тут, другой – там, а третий вон где... Только в школе и встречались.

Поселок, где жил Кеша, был совсем крохотный. Не было тут ни фабрик, ни заводов, ни мастерских. А стояла только возле Байкала небольшая коптильня, где коптили и солили омулей. Однажды прошел слух, будто бы в этих местах поставят настоящий консервный завод и будто бы строить его будет иркутский инженер, друг-приятель Архипа Ивановича дядя Степа.

Шло время. В иных местах уже давно построили и гидростанции и заводы, а в поселке, как и прежде, все оставалось без перемен.

Кеше было тут совсем не сладко. По не известным никому причинам в поселке жили одни малыши. По утрам на солнышко с пестрыми свертками на руках выходили старухи. Усаживались на завалинки и начинали вполголоса скучные, однотонные песни: «Баю-баюшки-баю, колотушек надаю»...

Куда ни пойдешь, всюду слышалось это однообразное, никому не нужное «баюшки-баю». Младенцы, как это уже не раз замечал Кеша, засыпали на вольном воздухе сами, и старухи, очевидно, пели песни для собственного развлечения.

Если не считать малышей в свертках, на Байкале был еще один мальчишка – внук деда Казнищева, Леха. Леха еще не ходил в школу и жил просто так. Лехе тоже приходилось не сладко. Отец Лехи, как и все рыбаки, с утра до ночи пропадал в море, а мать училась в Иркутске на доктора и приезжала в поселок только по праздникам. В это лето мать Лехи уехала в больницу на практику, и Леха вообще не видел ее. С дедом Лехе было скучновато. Казнищев был уже стар, со дня на день ждал смерти и уже приготовил себе про запас сосновый гроб.

Долго Кеша думал, как отвлечь Тоню от грустных мыслей, и решил покатать ее, а заодно и Леху на своей собственной лодке. Эту старую, заштопанную паклей калошу пригнал недавно к берегу байкальский ветер шелоник. Кеша еще тогда выволок лодку на песок, прибил где надо кусочки жести, засмолил трещины и, подумав, дал лодке простое, но звучное и выразительное названье «Ольхон».

На Байкале был такой остров, и там тоже жили рыбаки. Но Кеша никогда не видал ни Ольхона, ни пролива Малое море, ни высокой, нависшей над водою скалы Ижимей. Но придет время, и Кеша все равно побывает и там, и в Иркутске, а может, даже и в Москве...

А пока что ж, пока можно и тут.

Для путешествия у Кеши все уже было готово – и черпак для воды, и узенький красный флажок на мачту, и полотняный мешочек с сухарями на всякий случай. Только приладить парус, приколотить еще одну поперечную скамейку для пассажиров, и «Ольхой» готов в путь-дорогу.

Кеша ушел на Байкал. «Ольхон» покачивался у причала. Сверкали на солнце смоленые бока. На мачте, будто птица, порхал и бил длинным крылом красный флажок. Дела возле «Ольхона» было немного. Коша приладил к парусу веревки, постучал где надо молотком, покачал лодку из стороны в сторону и решил идти за Лехой и Тоней.

Кеша перемахнул через овражек и пошел по каменистой, протоптанной меж сосен тропке. Свернул налево, снова перепрыгнул через сухой неглубокий овражек и вышел прямо к избе Казнищевых.

На завалинке, склонив седую голову над какой-то работой, сидел дед Казнищев и рядом с ним Леха. Кеша подошел поближе и понял, что мужчины эти не занимаются делом, а заталкивают хвостом вниз в старый валенок черного кота Акинфия.

– Зачем это вы его? – спросил Кеша.

Казнищев поднял на минуту голову, поглядел на Кешу:

– Заболел Акинфий, язви его. Лекарствами поить будем.

Кеша уже слышал про беду, которая стряслась с Акинфием. Резвый и лихой зверь этот потерял ни с того ни с сего аппетит и с утра до самого вечера лежал неподвижно на печи. Не интересовала его больше ни рыба, ни сырая печенка, до которой был он раньше великий охотник, ни сметана.

К деду Казнищеву, который все время грозился помереть, почти каждую неделю захаживал фельдшер с ящичком для лекарств. Но Казнищев не посмел тревожить ученого человека пустяками и решил лечить Акинфия сам.

В избе Казнищева, будто в аптеке, стояли бутылки с микстурами, баночки с полезными мазями, лежали коробочки с пилюлями и порошками. Тех лекарств, которые давал фельдшер, Казнищев не пил, но берег и трогать никому не разрешал.

Кеша подоспел вовремя. Кот Акинфий решительно не желал сидеть в валенке и бил лапой из последних сил налево и направо. Кеша помог Лехе держать кота.

Дед Казнищев налил из пузырька в столовую ложку какой-то бурой жидкости, понюхал, крякнул и понес к Акинфиевому рту.

И тут произошло чудо. Проглотив микстуру, Акинфий взревел басом, напружился всем телом и стрелой вылетел из валенка. Подняв хвост, Акинфий прочертил возле избы три больших круга, а затем с ходу вскочил на лиственницу и исчез в ветвях.

«Мя-ау!» – донеслось с верхотуры.

Казнищев послушал пенье своего любимца, а потом бережно собрал с завалинки аптеку и отправился в избу.

Тут только Кеша вспомнил, зачем пришел к Казнищевым.

– Идем, Леха, к Тоне, на лодке вас покатаю, – сказал Кеша.

Леха поддернул широкие полотняные штаны и отрицательно мотнул головой:

– Не, я туда не пойду. Там Петух Пашка сидит.

ПЕТУХ

Петух был вовсе и не петух, а самый настоящий человек. Рыбаки звали Петуха Пашкой, а богомольные старухи величали отцом Павлом. Пашка Петух был попом. Появился он в поселке в прошлом году, после того, как снесли на погост прежнего старого-престарого попа.

Пашка был молод и высок ростом. На голове – густая рыжая шевелюра, под горбатым крючковатым носом – колючие и такие же рыжие усы.

Пашка сразу же принялся за дело. На второй день после его приезда в старой церквушке, которая стояла на взгорке на границе трех поселков, начали пилить, стучать, красить. Вскоре появился на маковке новый деревянный крест, над Байкалом поплыли глухие звуки медного колокола.

Но попу Пашке, видно, не сиделось дома. Отслужит службу, повесит на церковь большой железный замок – и в поселок. Оказался новый поп великим говоруном. Встретит, бывало, кого на тропе, забросит для пробы словечко-два – и давай... И если клюнет кто на его удочку, развесит уши, то беда: до смерти заговорит. И про то, и про это, но главное – про бога, про рай небесный, про сатану и чертей, которые будут жарить грешников на чугунных сковородках и варить в горячей смоле.

Правда эго была или неправда, но стали поговаривать в поселке, что был Пашка не простой поп, а будто бы знал он досконально всю медицинскую науку и умел лечить не хуже профессора. Поглядит Пашка на хворого, пощупает под лопаткой, велит открыть рот, а потом полезет в ларец и вытащит оттуда драгоценный заморский корешок. И тут уже против этого корешка никакая болезнь не устоит – ни фурункул, ни золотуха, ни грипп.

Корешки, видимо, шли Пашке на пользу: из одной избы курицу тащит, из другой – десяточек омулей. Так и шатается с утра до вечера. Повадился Петух Пашка и в дом председателя колхоза Архипа

Ивановича. Только рыбаки заведут моторы, только выйдут в море – Петух уже тут как тут. Раньше Тонина мать верила в бога. В избе у нее висела икона. Долго Архип Иванович уговаривал жену, а потом разозлился и вышвырнул вон икону и лампадку. Поняла мать или не поняла, что бога нет, но молиться перестала и про икону больше не заикалась.

И вот Петух Пашка начал морочить голову Тониной матери. Придет, сложит руки на коленях и давай заливать про господа Иисуса Христа, про страшный суд и конец света. Сначала отец Тони не верил, что Пашка ходит к нему домой, но потом убедился сам. Вернулся как-то раньше времени с моря и застал Пашку во дворе за веселыми разговорами.

Тонин отец был человек горячий. Не сдержался, взмахнул рулевым веслом – и на Пашку:

– Убирайся отсюда, пока цел!

Пашка смекнул, что дела его плохи, схватился руками за полы рясы и махнул через плетень.

И, возможно, все обошлось бы для Пашки благополучно, если бы не собаки. Псам уже давно надоело лежать без дела и щелкать зубами на мух. Они обрадовались случаю и кинулись на Пашку со всех дворов.

Все смешалось на пыльной улице в живой лохматый клубок. И этот клубок визжал, лаял и ругался так, что было слышно на другой стороне Байкала. Пашку кое-как отняли у собак и сразу же отвели к фельдшеру делать прижигания йодом.

На другой день фельдшер был у Казнищева и рассказал по дружбе, как было дело.

– Это ужас, товарищ Казнищев. Ну прямо вам отбивная котлета или бифштекс...

Дед Казнищев никогда в жизни бифштексов не видел и не ел, но все равно смеялся до слез и просил фельдшера повторить интересный рассказ.

После всей этой плачевной истории и затаил Петух зло на Тониного отца. Говорят, будто бы Петух даже писал кому-то жалобу и с Архипа Ивановича поэтому снимали стружку и разъяснили, что попов веслами бить нельзя и, поскольку они все еще есть, надо их терпеть, и так далее и тому подобное.

Уговорить Леху идти к Тоне оказалось нелегко. Видно, Леха и в самом деле боялся Пашки Петуха пуще огня. Леха не давал Кеше даже рта раскрыть. Зажмурит глаза и сыплет без передышки:

– Не пойду, не пойду, не пойду!

– Ты послушай, что я тебе скажу...

– Не пойду, не пойду, не пойду!

Кеша выходил из себя. Еще немножко – и он бы схватил своего упрямого друга за ворот. Но Кеша все-таки сдержался.

– Не хочешь, и не надо, – сказал он. – Без тебя будем кататься на «Ольхоне». Вот как!

Повернулся и пошел прочь.

Леха на глазах терял друга. Пропало, пропало все! Сейчас Кеша умчится с Тоней на быстром «Оль­хоне», а он снова останется один.

Душа Лехи не вынесла. Он поддернул штаны и помчался вслед за Кешей.

– Ке-ша-а-а! Ке-ша-а!

К счастью, Кеша простил друга.

– Только тихо! – сказал он. – Может, там и в самом деле Петух.

Кеша предупредил Леху не зря. Они подошли к Тониному двору и сразу же услышали за забором голос Петуха. Кеша пригрозил Лехе кулаком, опустился на четвереньки и пополз. Сзади сопел и шмыгал носом Леха.

Друзья улеглись в небольшом, заросшем пыльными лопухами овражке. Отсюда было хорошо видно все, что делалось на Тонином дворе. Под березой стоял летний стол, и на нем в мисках и тарелочках лежала всякая снедь. Пашка уже отобедал и теперь прихлебывал из блюдечка чай с вареньем и что-то рассказывал Тоне и матери.

– Ты лежи смирно, – прошептал Кеша. – Он скоро уйдет.

Но Леха и так вел себя чинно-благородно. Только в носу у него временами что-то ворковало и всхлипывало.

Тоня сидела с краешка стола, а ее мать – напротив Пашки. Лицо ее, худое и бледное, казалось Кеше совсем незнакомым. Было оно грустное, задумчивое и покорное. Только изредка Тонина мать подымала свои голубые глаза, и тогда, как будто бы из-за тумана, выходила совсем иная женщина – веселая, в белом платье, с короной золотых волос вокруг головы. Такой видел Кеша Тонину мать еще этой весной возле Байкала...

Кеша приложил, как старик, ладонь к уху и стал слушать. Леха посмотрел на друга и тоже свернул ладонь ковшиком.

– Измаялась я вся, – услышал Кеша тихий голос Тониной матери. – И днем про Архипа Ивановича думаю и ночью. Проснешься, станешь на колени и шепчешь: «Господи, сохрани и помилуй раба твоего Архипа! Неужто не видишь ты мук моих горьких?»

Пашка допил чай, поставил блюдечко на стол.

– Не ропщи на бога нашего всевышнего, – с укором сказал он. – Молись богу, и бог простит твои грехи.

– Как же мне еще молиться, отец Павел? Я и так...

Тонина мать запнулась. Голос ее дрогнул и оборвался.

Пашка приподнял над столом белую костлявую руку, сжал в кулак.

– Плохо молишься, дочь моя! Бог слышит молитву, если она идет от души. Ты же обращаешь очи свои к богу только в беде. Но его не обманешь! Нет! – Пашка поднялся, топнул ногой. – Не смей обманывать царя небесного!

Он вышел из-за стола, решительно занес руку наискосок над плечом.

– Молитесь богу, великие грешники! Молитесь, пока не поздно!

Пашка прокричал еще что-то такое про бога и вдруг перескочил с бога на ад и чертей. Брови Пашки нахмурились, на белом, не тронутом загаром лице запрыгали судороги.

Кеша знал, что Пашка пугает Тоню и мать, но все равно у него было в эту минуту жутко и тревожно на душе. Кеша закрыл от страха глаза и тотчас же увидел перед собой ужасную картину. На том месте, где была береза, возник огромный закопченный котел. Булькала и дымилась горячая смола. Рогатые черти, точь-в-точь как расписывал их сейчас Пашка, бросали в костер толстые сучья, приплясывали и кривлялись возле огня.

Кеша тряхнул головой. Глупое видение исчезло. Возле стола, размахивая широкими рукавами рясы, стоял Пашка. Пот катился ручьем с лица Пашки, недобрым светом горели серые пустые глаза.

Было в этом человеке что-то опасное и злое. Ке­ша съежился и снова закрыл глаза.

– Леха! – тихо позвал он, – Пойдем отсюда, Леха!

Леха не ответил.

Кеша отполз немножко назад и увидел своего друга. Положив белесую кудрявую голову на кулак, Леха самым бессовестным образом спал.

БОТИНКИ

Кеша в избе один. Он уже смахнул везде пыль, вымыл полы и теперь стоит возле этажерки и вынимает одну за другой отцовы книги.

Кеша поленился сбегать в библиотеку, а те книги, что попадаются под руку, – не по зубам. У Кеши своя только одна читаная-перечитанная книга «Как закалялась сталь».

В прошлом году отец подарил в день рождения. На первой странице твердым и узловатым, будто морской канат, почерком написано: «Прочти, Кеша, и подумай!»

Кеша смотрит на эту надпись и видит отца. У него широкие плечи и плотная, загорелая до черноты шея. Густые медвежьи брови сходятся на переносице и придают лицу строгое, почти суровое выражение.

Надпись на книге со значением. Это ясно. Неясно только одно: как подражать Павке Корчагину, если тут ни строек, ни заводов, ни железной дороги.

Кеше скучно. Книг нет, на рыбалку отец не берет, Тоня с матерью ударилась в божественные дела. Вчера Кеша приходил к Тоне, но она даже из дому не выглянула. На порог вышла мать. Посмотрела подозрительно на Кешу и сказала:

– Ты, Кеша, Тоне не мешай, нечего...

Как будто бы Кеша мешает!

Кеша вздохнул от огорчения и решил пойти с Лехой Казнищевым купаться. С Лехой плавать на «Ольхоне» нельзя, потому что Леха не умеет еще ни грести, ни править рулевым веслом. Какое с ним катанье!

Леха оказался дома. Он стоял возле калитки и высвистывал щербатым ртом какую-то пустяковую, на два колена, песенку. Леха сам себе дирижировал пальцем и притопывал, как гармонист, ногой. На пухлом, перепачканном сажей лице его были написаны смятенье и мечта.

– Лех, пошли купаться! – позвал Кеша.

Леха прервал песенку, отрицательно качнул головой:

– Не пойду, у меня штаны продраны.

– А ну, покажи...

Леха повернулся к Кеше и с готовностью показал длинную рваную прореху.

– У деда глаза слепые, – объяснил он. – Дед хотел зашить, а потом перехотел. Он в лавочку за солью пошел.

Кеша участливо осмотрел Лехины порты. В такой одежде ходить по поселку действительно было рискованно.

– Собаки тебя драли, что ли? – сердито спросил Кеша.

– Не, это не собаки. Я на крышу лазил.

Кеше было и жаль Леху и досадно – один друг и тот без штанов...

– Тащи иголку, – сказал он. – Нечего светить. Не маяк.

Прикрывая рукой голое место, Леха пошел в избу. Скоро он возвратился и принес Кеше ножницы, иголку и лохматый серый лоскут.

– А ты умеешь зашивать? – с надеждой спросил он.

– Спрашиваешь! Снимай, пока не передумал.

Леха в один момент выбрался из портов, сел на завалинку и прикрыл колени подолом рубахи.

Кеша, будто сеть, распялил на пальцах Лехины порты, оглядел дыру, а затем принялся вырезать и выравнивать ножницами заплату.

– Сейчас, Леха, мы тебе приварим. Зубами не отдерешь!

Но дело шло не так ходко, как думалось Кеше. Заплата ускользала из-под иглы и пришивалась не там, где надо. Вместо красивого тонкого рубчика топорщилась какая-то кривая горбатая гармошка.

Кеша шил и ругал себя за слабый, податливый характер – надо же было связываться с этими тряпками!

Кеша исколол себе все пальцы, но работы все же не бросил. Обошел заплату вкруговую иглой, припаял для прочности в центре и отдал Лехе.

– Надевай, чтоб ты сгорел!

Растроганный и немного смущенный заботой сурового друга, Леха немедленно полез в порты. Теперь он готов был идти с Кешей куда угодно, хоть па край света!

Но купаться Кеше и Лехе пришлось не скоро.

Едва Леха облачился в порты и заправил рубаху, калитка скрипнула, и во двор с пакетиком соли в руках вошел Казнищев.

Казнищев сразу заметил шикарную заплату на портах Лехи. Глаза его просияли такой радостью, что Кеша опустил голову и покраснел. Казнищев сел рядом, положил Кеше руку на плечо:

– Ты, Кешка, чего скраснелся? Ты, брат, того, не надо... Ты думаешь, ты просто Лешкины порты зашил? Нет, Кешка, ты в самую суть смотри...

Казнищев говорил убежденно, но как-то совсем не ясно для Кеши. Ну, зашил порты, и ладно. Какие могут быть еще разговоры!

Казнищев и сам понял, что изъяснялся туманно и отвлеченно. Он положил пакетик с солью на завалинку, ковырнул в воздухе рукой.

– Ты, Кешка, погоди, я тебе сейчас все по порядку обскажу. Ты не торопись...

Казнищев, как и все старые люди, у которых большая часть жизни осталась уже позади, любил вспоминать всякие бывальщины. Прицелился глазом куда-то вдаль и сказал:

– Главное, Кешка, чтобы в душе у тебя сердечность была. Тогда и беда – за полбеды, и горе – за полгоря. Одним словом, с таким человеком куда хошь – и в море Байкал, и на зверя, и на войну... Сейчас я тебе, Кешка, про Архипа Ивановича, то есть про Тонькиного отца, обскажу...

Казнищев полез в карман за кисетом, не поворачивая головы, посмотрел краем глаза на Кешу:

– Ты, Кешка, не верь, что про него болтают. Это я тебе точно говорю...

Казнищев закурил и, собравшись с мыслями, снова повел рассказ.

– Служили мы, значит, с Архипом Ивановичем в партизанах... Годов Архипке нашему совсем немного было, но – голова! Тут уж ничего не скажешь! Архип Иванович состоял у нас за командира, а я при ем рядовым бойцом. Снаряжение у нас в ту пору, прямо сказать, плевое было – у кого пулемет, у кого ружьишко, а у кого просто так – вилы-тройчатки. Про одежку и говорить нечего. Кто как пришел, так и сражался. Но кой-кому, конечно, помогали: одному ботинки подкинут, другому – шинелишку, третьему – шапку с красным лоскутом посередине. Носи на здоровье и бей проклятых врагов.

Мне тоже ботинки уважили, потому что был я форменно в лаптях. Выдали штиблеты и говорят: – Ты, Казнищев, не гляди, что они разные. На них подметкам сносу нет. Прямо тебе царская обувь и только».

Ботинки и точно оказались разные. Один, понимаешь ты, русский, а другой шут его знает какой – не то хранцузский, не то мериканский.

Наш ботиночек по всей форме – уютный эдакий, с подковкой, с ременным шнурочком. А чужеземный не тово – длиннющий, и носище узкий, кверху задранный. Но главное, Кешка, не в том, что разных наций, а в том, что, язви их, оказались они на одну и ту же правую ногу. Ну как ты их, скажи на милость, к ноге приспособишь? Погоревал я, Кешка, а потом и думаю: если остались у нашего каптенармуса одни правые, значит, существует у нас такой партизанский боец и вышли у него по ошибке две левые ноги. В жизни ведь оно так – всякое случается. И ругать мне этого бойца не приходится, поскольку у него физический ляпсус. Нехай носит левые и бьет, голубчик, белых извергов.

– Что ж вы с этими ботинками сделали? – спросил Кеша.

– А что сделал? Надел, и все. Наш, русский, – на левую, а заграничный – на правую. Зашнуровал, потопал ногами – ничего. Ходют!

Но горя с ними все-таки напринимался. Идешь, понимаешь ты, прямо, а тебя будто бы влево кто закидывает. Не приучен, одним словом...

Но думать и гадать тут нечего. Дело военное и обсуждению не подлежит. Привернул я обмотки, затянул потуже ремешок на портах и побег в строй. Стою с правого фланга и голову, как положено, равняю, чтобы грудь четвертого человека видеть.

Тут и командир наш, то есть Архип Иванович, показался. Поздоровался с бойцами – и прямо ко мне. Глаз, я тебе скажу, у него во какой был – сразу непорядок приметил. «Ты что это, говорит, Казнищев, кловун или рабоче-крестьянский боец? Почему не соблюдаешь?» Ну, я рассердился. Хоть и командир, а кловуном живого человека обзывать нечего. «Ты, говорю, на меня не кричи! У меня ноги по уставу. Не веришь, могу разуться». Пригляделся Архип Иванович и понял. «Раз такое дело, Казнищев, я тебе свои ботинки отдам. У меня сапожки запасные есть». Повернулся – и в штаб. Переобулся и волокет мне свои ботинки. «Надевай, Казнищев. И чтоб теперь у тебя все точно было – и направо, и налево, и, само собой, вперед, на нашего заклятого врага Колчака!»

И был у нас, Кешка, в тот день сурьезный бой. Сражались мы не щадя живота своего. Кого пулей достали, кого шашкой, а кому просто так досталось, Иначе, Кешка, нельзя. Раз враг, значит он враг...

А вечером дали нам, Кешка, отдых. Сидим мы по избам, табаки курим, про новую нашу жизнь разговоры разговариваем. И тут, понимаешь ты, приходит в нашу избу один штабной боец и говорит: «Братцы, заболел наш Архип Иванович. Лежит, а сам ну просто как печка. Так и гонит от него жаром».

Ну, я собрался в один момент и пошел. Может, помогу чем. Как-никак, а байкальские мы с ним. Рыбаки. Сунулся я, Кешка, в избу, а он и в самом деле лежит во всей своей одежке на кровати и тяжело дышит. Посмотрел я на него и вижу такой факт: сапожки его командирские как есть все без подметок. Только гвозди вокруг торчат да портянки мокрые-премокрые. Это он, значит, так и ходил портянками по голому снегу.

Сел я возле него рядышком и спрашиваю: «Ты чего же это, дорогой друг Архипка, язви тебя, наделал?» А он улыбнулся и ответил: «Ничего, Казни­щев. Вот врага доколотим, мы тебе еще не такую обувку справим. Мы тебе со скрипом закажем!»

Казнищев умолк на минутку, набил трубку табаком.

– А ботинки те, Кешка, до сих пор у меня сохраняются, как, скажи, диплом или медаль. Погляжу на них и сразу Архипа Ивановича вспоминаю, язви его...

Казнищев хотел еще что-то добавить, но только махнул рукой и тяжело поднялся с завалинки.

– Чего ж ты, Кешка, сидишь? Иди купайся!

НЕ ХОЧУ С ТОБОЙ РАЗГОВАРИВАТЬ

После того как Кеша зашил Лехе порты, после купанья в Байкале Леха стал считать Кешу своим лучшим другом. И встает – про Кешу говорит, и спать ложится – тоже про него.

Но, увы, было так недолго. Прошел день, второй, третий, и дружба Лехи и Кеши вдруг дала трещину и начала на глазах расползаться. Кеша перестал понимать Леху, Леха перестал понимать Кешу. Кеша начнет про одно, а Леха заладит вдруг совсем про другое. Спорят, попрекают друг друга, а когда немного остынут, и сами толком не разберут, из-за чего спорили, из-за чего кричали друг на друга и махали руками.

Причина для окончательной ссоры была пустячная. Кеша пришел к Лехе в гости. Леха только что пообедал и теперь гонял по двору на длинной березовой хворостине. Лехе хотелось показать Кеше, что конь у него не какой-нибудь, а самый настоящий боевой скакун. Не щадя сил, конь взвивался на дыбы, бил копытами в землю, дико и призывно ржал. Зрелище было потрясающее. Если бы эти фортели увидели настоящие лошади, они бы наверняка лопнули от удивления и зависти.

Кеша сидел на завалинке и, как это ни странно, не проявлял никаких восторгов. Друг-приятель Лехи хмурился и смотрел совсем не туда, куда надо. Леха сразу понял, почему Кеша такой хмурый и почему он смотрит не туда, куда надо. Леха подскакал к Ке­ше, спешился и сказал:

– На, Кеша, покатайся немного. Мне не жалко.

Но странное дело, Кеша повода не взял и кататься на скакуне отказался. При всем при том Кеша ругнул Леху, сказал, чтобы Леха к нему не лип и вообще катился на все четыре стороны. Леха был добрая душа. Он проглотил обиду и ласково, насколько позволяли хриплый голос и задетое самолюбие, повторил:

– Покатайся, Кеша. Чего ты стесняешься?

– Не хочу.

– Почему не хочешь?

– Потому, что я не дурак!

Леха был простой человек. Он не понимал намеков и заковыристых фраз. Леха смотрел на Кешу нежным, преданным взглядом и думал. Но вот ямочки на пухлых щеках Лехи вытянулись, а в том месте, где сходятся брови, прорезались вдруг две острые морщинки.

– Значит, по-твоему, я... дурак? – удивленно спросил Леха.

Вместо ответа Кеша пнул ногой камешек и поднялся. Так они и расстались, не поняв друг друга, не сказав на прощанье ни одного слова. Кеша уже давно ушел, а Леха все сидел на завалинке, морщил узенькие, выгоревшие на солнце брови. Рядом с ним, положив Лехе морду на колени, понуро стоял боевой, испытанный в сражениях конь.

Кеша немного жалел, что у них с Лехой получилось так нескладно. Опустив голову, он шел домой, думал про незадачливого дружка Леху, про Тоню и вообще про всю свою жизнь...

Тоня тоже хороша! Заперлась в избе и сидит. Как будто бы не знает, что Кеша приходил к ней и мать показала ему от ворот поворот. Впрочем, Тоня могла и не знать. Не будет же она спрашивать мать: «Выгнала ты Кешу или не выгнала?»

Нет, думать больше нечего. Надо идти, и все. Теперь уже Кеша не будет такой размазней. Если Тонина мать выйдет и снова начнет упрекать Кешу и наводить тень на плетень, Кеша скажет: «Я Тонин друг, и вы не имеете права меня выгонять».

Кеша свернул с тропы влево и, полный' самых решительных и отчаянных намерений, зашагал к Тониной избе. Сейчас он придет и сейчас скажет Тоне все – и про бога, и про Петуха Пашку. И еще Кеша спросит Тоню, почему это Тоня ходит в церковь и почему бухает поклоны несуществующему богу. Ке­шу не проведешь! Своими собственными глазами он видел, как Тоня шла вчера с матерью в церковь...

В избу к Тоне Кеша не пошел, а только стал у ворот и громко, так, чтобы Тоня услышала, запинькал синицей: «Пиньк-пиньк-трр!» Подождал, посмотрел на окна и снова, отчеканивая каждое коленце, засвистал: «Пиньк-пиньк-трр».

В избе послышались шаги, звякнула щеколда.

Тоня вышла к гостю, села на скамеечке возле калитки. Кеша не знал, с какого конца начать, как покрепче взяться за дело. Так, чтобы не обидеть Тоню и в то же время, чтобы было прямо и откровенно, без всяких обходов и выкрутасов. Кеша подумал немного, поболтал ногой и сказал:

– Ты думаешь, я к тебе зря пришел? Я к тебе пришел по делу.

Вступление было что надо. Сейчас Тоня посмотрит на него и сейчас спросит: «А зачем ты, Кеша, пришел? Раз ты пришел, так ты говори!» Вот тут-то Кеша и скажет ей про все. Чего ему стесняться!

Но получилось совсем не так, как задумал Кеша. Тоня выслушала Кешу без всякого удивления.

– Я знаю, чего ты пришел, – сказала она. – Я тебя увидела и сразу догадалась.

Кеша подумал, что Тоня просто-напросто хитрит, Тоня всегда так – на словах знает, а когда спросишь «тр-пр», и все. Но нет, Кеша просчитался. Тоня в самом деле догадалась, зачем пришел к ней Кеша.

– Ты, Кеша, как хочешь, а я с тобой про Пашку и про бога говорить не буду, – сказала Тоня. – Можешь даже не стараться.

Кеша растерянно смотрел на Тоню. Все его мысли и все прекрасные слова выдуло из головы, будто ветром.

– Боишься, потому и не хочешь, – глухо сказал он. – За ноги твоего Пашку – и в Байкал. Он ведь жулик, он корешки продает, а ты ему поклоны бухаешь и молишься!

– Я не ему молюсь. Я богу молюсь... А Пашка хороший. Это про него болтают...

– А корешки?

– Корешки тоже хорошие. Не знаешь, так молчи.

– Что ж, он, по-твоему, цаца? – возмутился Кеша.

– Ты, Кеша, Пашку не трогай. Священное писание говорит: «Не обижай ближнего своего». Бог сам все видит и сам все знает. Зачем нам вмешиваться в его дела. Все мы великие грешники.

Тоня поправила на ощупь высокий конский хвост на голове, сощурила глаза, как будто бы хотела получше рассмотреть Кешу.

– А у тебя, Кеша, грехов нет, да?

Кеша смолчал. И потому, что нечего было говорить, и потому, что Тоня отчасти была права. Но при чем тут грехи и при чем тут бог?

Солнце садилось за гору. С Байкала набежал гулевой ветерок. Листья на березе возле Тониного забора с шумом полетели в сторону и вверх, как стая стрижей. Минута – и снова повисла над тайгой тишина. Только потрескивала временами на старых соснах кора да стучал где-то очень далеко, видимо возле Чаячьей горы, дятел-дровоеек.

Кеша нахмурился. Конечно, Тоня не сама придумала всю эту чепуху про бога и про великих грешников. Наслушалась Пашкиных разговоров и мелет... Надо было сказать Тоне какое-то очень веское и правильное слово. Такого слова у Кеши не было.

Кеша наморщил лоб. Стараясь привести себя в чувство, прихватил зубами губу и крепко прикусил. Но хорошие мысли все равно не приходили в голову. Казалось, еще немного


Николай Павлович Печерский

Фотогалерея

23
19
24
21
7
22
9
13