Режим чтения

Голос муравьиного царя

Шурке четыре года. Он достаточно наслышан о лесных чудесах, о разных зверях, о птицах, которые живут в лесу и спят в своих домах. Но сколько он ни вглядывался в городском парке сквозь ветви берез, тополей и акаций, не видно птичьих домов, и в его глазах сомнение. Он ждет сумерек, реденький парк густеет, и мы с Шуркой осматриваем ветки деревьев.

– Здесь живет птица? – спрашивает Шурка, когда видит толстую ветку, окруженную густой листвой, – что-то вроде крыши над веткой,

Я соглашаюсь с ним и говорю, что бывают гнезда низко над землей, а то и совсем на земле,

– Покажи, – просит Шурка.

– Это далеко – в большом лесу,

– Пошли туда, – настойчиво предлагает он,

– Это очень далеко, нужно ехать на поезде,

– Ну, поехали?

– Сейчас нельзя.

– Почему?

– У меня дела.

В конце лета сообщаю Шурке:

– Едем в деревню! Туда, где большой лес... Помнишь?

– Помню.

– Собирайся,

Он хватает меня за руку, половина дороги домой получается у него бегом.

– А где такси? – останавливается он перед домом. – Надо же скорее. Никуда не уходи, – предупреждает Шурка. – Подожди такси. А я пойду за чемоданами.

– Донесешь?

Шурка оглядывается: на его лице удивление, что я спрашиваю об этом.

– Я же все могу, я – сильный...

У подъезда он еще раз оглядывается и громко – так, что слышно соседям, кричит:

– Не уезжай без меня!

Четыре часа мы едем на скором поезде.

В автобусе спохватились: потеряна Шуркина тюбетейка.

– Шурка, куда девалась тюбетейка?

Он отвлекается от окна и тоже вопросительно смотрит на меня, припоминает:

– Я ее в ресторане оставил...

Женщина в большом разноцветном платке наклоняется к Шурке и осудительно качает головой:

– Такой маленький и уже по ресторанам ходишь.

С каждой новой деревней пассажиров все меньше. В Троицком заводе сошла женщина в разноцветном платке. Она за руку простилась с Шуркой.

– Будешь еще ехать, зайди ко мне. Я во-о-он в том доме живу. Видишь?

– Вижу, – отвечает Шурка, отклеивает нос от окна, протирает ладошкой запотевшее стекло и с нетерпением ждет, когда автобус пойдет дальше.

За Троицком к дороге плотно подступают березы, сосны, в низинах берега извилистой таежной реки украшает темно-зеленая ель. Промелькнут кружева полей и снова – лес, лес, лес... Березовая лапа хлестнет по автобусу, качается, будто машет рукой. Шурка провожает ее глазами, тихонько, чтобы никто не слышал, спрашивает:

– В этом лесу все живут?

«Все» – это звери и птицы, которых знает Шурка по рассказам, картинкам, видел в зверинце и в цирке.

Красное вечернее солнце расплавило Саяны, перекрасило дальнюю тайгу и небо, когда автобус пришел на свою последнюю остановку – Бабагай. Только мы с Шуркой вышли из автобуса, бежит к нам навстречу тетя Пана – высокая, тоненькая, волосы светлые. Смеется – увидела нас.

Мы страшно удивлены:

– Как ты могла узнать, что приехали?

– А в письме писали!

– Про день там ничего не сказано...

– Я бегала к каждому автобусу!

После деревенского ужина Шурка идет смотреть в пригоне поросят. Они маленькие, резвые, ни одного из них он не может поймать и от восторга хохочет. Он помогает тете Пане загнать с улицы корову, выбрать с гряды огурцы, приносит в избу дрова. Никто не заметил, как Шурка выскользнул из избы, – пошел знакомиться с Бобиком, огромным рыжим псом, привязанным из-за нас на короткую цепь. Спохватились, когда у Бобика с Шуркой уже вовсю развивались дружеские отношения: Шурка сидел на земле и кормил Бобика хлебом.

– Теперь не страшно, – сказала тетя Пана.

Бобик озабоченно пролаял на нас, видимо, взволнованный тем, что у него хотят отобрать нового приятеля, который его вполне устраивал.

– Ты что?! – испуганно крикнул Шурка, потому что Бобик сидел рядом и оглушил Шурку своим лаем.

Бобик не ожидал такого решительного поведения от маленького гостя и просто не знал, что делать, – продолжать так хорошо начавшееся знакомство или тут же прекратить сердитым урчанием. Недовольно взвизгнув, он метнулся в одну, другую сторону, веселее взглянул на Шурку, лег перед ним, положив голову на огромные лапы, и посмотрел Шурке прямо в глаза: мол, не кричи на меня, я же тебе ничего плохого не делаю! Шурка обнял его за шею, и мы все поняли: нам тут больше делать нечего и ушли с крыльца в избу.

Через два дня зашумели сосны около нашего дома, в «гнилом углу» над Харгантуйским болотом сделалось темно, и полил дождь. Неделю мы не могли выбраться в лес. Даже Шурка просыпался утром с теми же словами, что и взрослые: «Дождя нет?» По два, три раза на дню он собирался в лес: надевал свои резиновые сапоги, плащ с капюшоном, заполнял карманы хлебом, горохом, огурцами, но его отговаривали: «Придешь из лесу мокрый, как мышь из воды... Дождь осенний, холодный, простынешь...»

Кое-как дождались солнца.

В первый день далеко решили не ходить: Шурка устанет и ничего в лесу не увидит. Напрасно мы так решили. Прошли Песочную гору, Глубокую падь, только хотели пообедать на поляне, слышим: где-то далеко на нашем пути гудок, похожий на музыку, – как будто легковая машина сигналит. Я-то знаю: нечего здесь делать легковой машине, да она и не пройдет – кругом лес, колодник, есть дорога, так она завалена деревьями. На пастушеский рожок непохоже... Что бы это могло быть? Я подумал-подумал и хотел махнуть рукой, но, вижу Шурка ведет себя по-другому: сидит, не шелохнувшись, прислушивается. Гудок повторился. Точно такой же и как будто на одном месте! Я даже растерялся: не могу объяснить Шурке, что это такое?

– Пошли посмотрим, – говорит Шурка,

Я прикидываю: мы отошли от деревни километра на два, до того места, где гудок, неизвестно сколько идти. Но не могу же я сказать: «Не пойдем», – да и самому не терпится узнать, что за музыкальные сигналы появились в нашем лесу,

Шли мы, шли, отдыхали без счету раз и, наконец, потеряли уверенность: не слыхать гудка,

– куда идти? Лес шумит, птицы кричат, дятлы до последнего долбят, не улетают... А мы ничего не можем посмотреть, идем, как заколдованные, и гудок как в болото провалился.

– Может, вернемся? – говорю.

Сели под сосной, пообедали во второй раз, обсудили, как быть дальше. Договорились: ни у кого не спрашивать, сами узнаем, кто дудел.

Домой пришли перед вечером, Тетя Пана обрадовалась, когда нас увидела,

– Я вас жду, жду... Идемте, все уже на столе. Что в лесу новенького?

Мы с Шуркой переглянулись: что делать?

Пришлось наполовину признаться: сказали, что встретились в лесу с каким-то непонятным зверем. Что за зверь – сами не знаем. Когда хорошенько разглядим, – расскажем.

Тетя Пана покачала головой и сказала, разламывая вкусный пирог с рыбой:

– В лесу все можно встретить...

Утром, только солнце съело росу, мы уже за Глубокой падью. Ведро с собой взяли, тетя Пана просила грибов принести.

Около мухомора у нас с Шуркой получилось разногласие. Я говорю:

– Не стоит его брать – собачий гриб.

Шурка не соглашается:

– Возьмем. Отдадим Бобику.

Положили мухомор в ведро.

Лес около деревни не очень дикий: всегда выйдешь к полю или к широкому болоту – оно тянется вдоль синего Индона, зарастающего огромными зелеными шарами кустарников и тонким высоким березняком. Насобирали рыжиков, маслянок, сыроежек. Несколько грибов развесили на деревьях – пригодятся: белка подберет или еще кто-нибудь. Поставили ведро в березах, приметили, на знакомую тропинку вышли: дудел же кто-то вчера – надо узнать.

Я как увидел на берегу поваленные деревья, срезанный кустарник, глубокую свежую канаву вдоль русла и невдалеке экскаватор, поблескивающий стеклами, – так сразу и понял вчерашние гудки.

– Экскаватор! – кричит Шурка, будто лучшего друга своего встретил. Старается вперед прийти, падает в кочках. В городе Шурка любил смотреть, как работает на реке экскаватор. Даже в кабине один раз побывал.

Подошли – ни одного человека. Стрела замерла. Узнали потом: экскаваторщики десять дней работали с рассвета и до темна, а сегодня домой уехали.

– Что он делает? – спрашивает Шурка.

– Болото осушает, – говорю я без особой радости.

Я вырос на этой речке, помню ее с Шуркиных лет, каждый год приезжаю сюда,

– Что же это, Шурка, такое: скоро нашей речки не будет. Давай последний раз искупаемся.

Не все ему понятно, но меня он поддерживает:

– Давай.

Разделись мы. Вода холодная, но теплее, чем в Ангаре. Искупался я, окунул Шурку, растер покрепче майкой. Солнце выглянуло, и мы быстро согрелись.

Нашли свое ведро с грибами, снова спустились к реке, по кочкам да по бревнам пошли вдоль реки домой.

Достал я Шурке самый большой лист водяной лилии...

Идем по берегу, не торопимся: я вспоминаю, а Шурка пройдет по заросшему обомшелому бревну, вернется и снова идет... Столько крика, радости!

На сухом болоте посидели над водой. Солнце ярко светит, лежат на дне темно-коричневые плахи, доски и бревна, лежат как попало, – будто корабли, затонувшие после великого побоища... Под зыбуном разглядели занесенную илом лодку с отломанным бортом. Победителем выглядит жук-плавунец, смело бороздящий поверхность над этим тихим царством...

Каждый день мы провожали реку. Стояли на мостике, обмывались до пояса индонской водой. Заходили по дощатому настилу на глубокое место, настил кренился, и мы медленно-медленно тонули... Отступали на шаг, и так же медленно настил шел на поверхность...

Здесь же, около мостика, Шурка оплакал смерть стрекозы. Сначала он думал, что стрекоза живая, когда увидел ее на трилистнике, наполовину затопленном водой, – река прибыла от дождей. Шурка осторожно протянул руку, ожидая, что стрекоза сейчас улетит... Взял ее за крылья и принес показать мне. Но радость его исчезла – стрекоза лежала на Шуркиной ладошке без движения. Шурка сел и заплакал.

– Почему она не летит... Зачем она утонула...

Недалеко от деревни, за молочной фермой, мы искали шампиньоны. Лес здесь редкий, видно далеко, и мы не боялись потерять друг друга.

Слышу громкий протяжный Шуркин крик.

Иду.

Шурка стоит в густой зеленой траве – высоко над ним вздрагивают желтовато-белые метелки пырея. Он просит идти осторожнее, – оказывается, в полуметре от него проходит муравьиная дорога. Раньше мне приходилось наблюдать за жизнью муравьев, и я рассказываю:

– Вон те, с добычей, с хвоинками, с кусочками засохшей смолы, торопятся домой.

– А эти просто так бегают? – спрашивает Шурка про самых подвижных, смелых муравьев.

– Это – разведчики. Их еще называют охотниками. Они разыскивают добычу, показывают фуражирам, а теперь ведут их домой. Муравью нельзя сбиваться со своей дороги, иначе он заблудится и погибнет. Они по одному жить не могут.

Идем к смолистым разросшимся соснам. Под одной из них – муравейник с высоким правильным куполом. Осторожно касаюсь ладонью купола, отхожу в сторону, и мы с Шуркой по очереди нюхаем муравьиный спирт.

– Они рассердились? – спросил Шурка,

Он издали, с невысокой колодины, смотрел на встревоженный муравьиный дом.

Я объяснил:

– На крыше до самой темноты находятся муравьи-наблюдатели. Даже если не трогаешь их, а только наклонишься над муравейником, они поднимают тревогу. Сейчас сюда прибегут солдаты. Давай-ка уходить, пока нам от них не попало. Уж они-то умеют постоять за себя!

Шурка соскакивает в траву с гладкой колодины, с восторгом оглядывается на муравьиный дом.

– У них все есть?

Мне ничего не нужно выдумывать, потому что у маленьких, очень трудолюбивых обитателей леса и в самом деле есть все, и я отвечаю:

– У них свои дома, дороги, станции, тоннели... И в гости они ходят, если живут по соседству... А если дружба кончится, то дорога между муравьиными домами зарастает травой...

– У них – как у нас?

– Почти так же, – отвечаю я.

– Большие муравьи бывают? Пусть к нам подойдет большой муравей?

– Сейчас его нет. Он очень занят – ушел со своей армией лес осматривать,

– Его все слушают?

– В том-то и дело, что не все. Плохие люди разоряют муравьиные дома...

– Я буду дружить с муравьями, – обещает Шурка.

Это хорошо. Тогда муравьиный царь сделает всем много подарков. Он позовет в гости посмотреть, как поют и танцуют муравьи. Придет много зверей, прилетит много птиц. Бурундук и белка развесят на деревьях фонарики, вечером на поляне будет светло.

– Пусть муравьи споют сейчас, – просит Шурка.

– Недавно кто-то спилил сосну около муравьиного дома, – ты же видел. Муравьи ни сегодня, ни завтра не согласятся петь... Ведь это они помогают вырасти каждому дереву, кустику, каждой травинке!

– Пусть с нами поговорит муравьиный царь! Я хочу услышать его голос!

Для этого нужно чаще ходить в лес и прислушиваться долго-долго...

В густом перелеске из молодых сосен мы видели много вороньих гнезд. Около поля на высокой лиственнице разглядели гнездо ястреба. В елочной чаще наткнулись на жилье синицы, Шурка доставал до него рукой,

У самой тропинки – мы уже собирались домой идти – состоялось знакомство с очень маленьким и веселым бурундуком. Он жил только первое лето, был любознательным и доверчивым. Мы сидели на тропинке и не сразу заметили, что бурундук интересуется нами. Он очень низко сидел на дереве, смешно таращил глаза в нашу сторону и не собирался бежать. Шурка протянул руку и засмеялся. Бурундук, уверенный в своей безопасности, продолжал смотреть на нас с прежним веселым любопытством. Шурка оставил бурундуку хлеба. Чтобы хорошо было видно, положил хлеб на пенек и рядом с хлебом – горсть ягод.

Вечером, когда мы с Шуркой докашивали зеленку в городе, к нам через низенький тын заглянула тетка Арина и быстро позвала нас:

– Идите-ка! Что покажу!

Она поставила на траву ведро опенков – насобирала за огородами, – и мы издали увидели, как обеими руками Арина подняла над тыном какую-то огромную птицу. Мы подбежали, и я узнал ястреба. Птица была мертвая.

– Палкой убила! – радовалась Арина своей удаче. – Шла по болоту – увидала: сидит в траве. До разу и убила. Подержите, теплый еще!

Впервые держал я в руках грозного хищника с великолепным оперением. Нельзя было не любоваться его длинными упругими крыльями,

Шурка отказался взять мертвую птицу.

– Зачем убила? – жалел он ястреба.

– Пусть цыплят не ворует.

– Зачем убила? – повторял Шурка.

– Сделаю на огороде пугало, – уходя, сказала Арина. – Будет от ястреба польза.

Один раз, после обеда, мы сидели в избе и спокойно разговаривали. Работы никакой не было: сгребли и сложили в зарод зеленку, загородили. Выкопали и перенесли в подполье картошку. Несрубленная капуста около бани напоминала о надвигающихся холодах. И вдруг среди нашего разговора– тук! тук! тук! Никого не видно, а кто-то, с перерывами, стучит, как будто в окно. Шурка подкрался, выглянул из-за шторы и замер. Позвал меня рукой, уступил место, – и вижу: огромная желтогрудая синица с упорством долбит над окном фарфоровый изолятор.

Мы по очереди подходили и смотрели на странное поведение синицы: зачем она долбит изолятор, что за интерес?

Кто-то неосторожно отодвинул штору чуть больше, и синица улетела.

«Да ведь эта синица – метеоролог! – восторгались мы. – Она предупреждала нас!»

Мы засиделись в избе и не заметили, как подкралась из тайги темно-лиловая туча. Она ворочалась внизу бесформенно и угрожающе, а сверху была отрезана, как по линейке. Туча до последней минуты не закрывала солнце, в избе было светло – и вдруг сразу налетел ураган. Мы увидели в окно, как он опрокидывает и несет по болоту копны, срывает с крыш неприбитые драницы. Мы кинулись спасать зарод.

– Я с вами! – закричал Шурка, выскакивая в сени. – Я тоже хочу бороться с тучей!

– Останься в избе, а то унесет!

Ветер сорвал с зарода вершину и немного затих.

Я нес тяжелую лиственничную лестницу, чтобы придавить сено с наветренной стороны.

Под радостные Шуркины крики завершили зарод картофельной ботвой, укрепили жердями.

Спасаясь от дождя, мы бежали под навес.


Евгений Адамович Суворов

Фотогалерея

4
6
9
21
7
22
1
19