Режим чтения

Земленыр или Каскад приключений

– А если бы не на пальце заноза, а ниже, откуда хвост растет? – спросил Ромка.

– Тогда – рубль! – не растерялся Костя-Гвоздь.

Все засмеялись, а Люба тихо заметила:

– Твой палец и без занозы можно показывать как диковинку – он же был в сказке! И вообще все мы, кто там был, сами по себе целиком годимся в экспонаты, нас можно в музее показывать!

– Правильно, Люба! – подхватил Вася. – Потому что сказка – это не только то, что происходит, но и то, с кем происходит. Например, вот это, – он вынул из кармана складень и коробку спичек, – тоже экспонаты! Они участвовали в наших делах!

Вскочил Ромка и оттопырил ухо.

– Значит, и мой шрам – экспонат?

– Конечно!

– Эх, к этому шраму да еще бы чучело коршуна Унша!

– Почему чучело? Тогда уж лучше бы живого! – развила мысль Люба.

– Ну, живой бы он у меня и пяти минут не пробыл! – мстительно заявил Ромка и аж скрипнул зубами. – Предатель!

– А всего бы лучше – языка взять! – выпалил вдруг Костя-Кость и напряг свои бицепсы.

– Конечно бы! – согласился Вася. – Мы его чуть не взяли, но он выскользнул в последний миг. – Сказал и тут же пожалел о сказанном, потому что, хоть и красиво звучало «взять языка в сказке», но было неверным по существу. Языка берут во вражеском тылу, а сказка, наоборот, желанная и родная территория. А уж к Земленыру все это и подавно не подходило. – А вам советую, – спасительно обратился он к кандидатам, – за год овладеть фотографией и взять с собой фотоаппарат. Не знаю, может, и нельзя, но попробовать надо.

– Ладно, возьмём!

– Сперва камень перекиньте! – вспомнив свой горький опыт, предостерёг Ромка.

– Рома, а ты шибко-то не ершись, тебе особо-то нечем хвастаться! – осадила его Люба.

– Перекинем, не беспокойся!

– Я тоже думал – перекину, да не тут-то было!

– А что могут ваши сувениры? Они не фальшивые?

– Нет, настоящие! Они могут то, что им и положено. – Вася на ощупь проверил спелость патрона, подошёл к окну и, убедившись, что оно смотрит на озеро, выстрелил в открытую форточку. Приятно запахло порохом. – И уверяю вас, что выстрел не холостой! – добавил он, проследив, как по спокойной вечерней воде вдали пробежала и мигом растаяла рябь от дроби. – Далеко бьёт!

Вбежала испуганная Лариса Ивановна, султаном вздыбив рыжую шевелюру, словно вспыхнувшая спичка.

– Ребята, в чем дело?

– Не волнуйтесь, Лариса Ивановна! И привыкайте! Мы иногда будем постреливать, у нас ведь «клуб-сказка», а не пионерский сбор! – стараясь быть беззаботным, пояснил Председатель. – помните у Пушкина?

Пушки с пристани палят,

Кораблю пристать велят.

У нас пушки нет, но есть пистолет. Хотите жахнуть?

– Что ты, Вася! А вы друг друга не того?..

– Ни в коем случае! Мы потомственные охотники! Ну, Лариса Ивановна! Ну, просим вас! – умолял Вася, перезарядив и протягивая пистолет. И все заканючили: – Ну, Лариса Ивановна!

И вот, словно поддавшись гипнозу, против своей воли, библиотекарь взяла пистолет, решительно приблизилась к форточке и, оглянувшись на затихших ребят, выстрелила и вдруг почувствовала странное облегчение, словно в жизни ею произошло нечто такое, чего она давно желала, но что все это почему-то ускользало от неё. Как будто счастье, незримо порхающее над землёй, и ею задело своим крылом.

– Вот и все! Все живы и здоровы! Зато вы прикоснулись к сказке и будете счастливы! – сказал небрежно Вася, сказал именно то, что чувствовала сама Лариса Ивановна, и она, улыбнувшись, уточнила:

– А когда?

– Что когда?

– Когда я буду счастлива?

– Сегодня же! – щедро пообещал мальчик. – Сейчас же!

– Через пять минут! – еще более уточнила Люба.

– Серьёзно? Тогда в таком случае я засекаю время! – И Лариса Ивановна глянула на свои маленькие и тоже какие-то рыжеватенькие – от позолоты, очевидно, часики, – Без пяти девять!

– В девять вы будете визжать от счастья! – предрекла уверенно Люба.

– Как это «визжать»? – удивилась библиотекарь.

– А вот так! – и девочка коротко взвизгнула.

– Неужели? Дай-то бог! Спасибо! – Она еще раз оглядела сияющие ребячьи лица, вернула пистолет и вышла с ощущением счастья в сердце.

Но самое поразительное случилось полминуты спустя, когда Лариса Ивановна, пройдя лабиринтом стеллажей, появилась у своего стола и за стойкой увидела Михаила Петровича, молодого чарского лесника, который в последнее время, даже при летней сверхзанятости, много интересовался журналами и газетами, но еще больше – красивой незамужней библиотекаршей и все порывался что-то сказать, но так и не справлялся с волнением. Одинокий лесник был симпатичен Ларисе Ивановне, и она с тревогой и душевным обмиранием ждала, когда же он преодолеет «звуковой барьер».

На стойке лежали стопка книг и огромная барсучья шапка, а между ними – косматая голова Михаила Петровича. Опершись подбородком о край, – он со щенячьей преданностью смотрел на девушку.

– А-а! Михаил Петрович! – пропела она. – Милости прошу!

– Здравствуйте, Лариса Ивановна! Я вот принёс книжки и одновременно – своё почтение и любовь! – приподняв голову, но, не изменив выражения лица, проговорил лесник.

– Очень приятно!

– Вы бы вышли ко мне.

– А что такое?

– Я хочу поговорить с вами.

– О чем? О прочитанном?

– И о прочитанном, и о том, что еще надо бы прочитать! А там вы строгая, как продавщица за прилавком, – пошутил лесник и так глубоко вздохнул, что этот вздох донёс до Ларисы Ивановны весь трепет его души.

В ответ она сама затрепетала и не заметила, как оказалась за барьером, в читальном зале. Михаил Петрович как-то нелепо извивался у стойки – то ли на руках висел, то ли стоял на полусогнутых ногах. Но тут он рухнул на колени и, убедившись, что в зале нет ни души, подполз к библиотекарше.

– Что вы делаете? Встаньте сейчас же! – приказала она.

– Не могу! Именно в таком положении у меня отстоялись нужные мне, как воздух, мысли, и если я встану, мысли смешаются, и я опять ничего путевого не скажу. А мне так надо высказаться по существу!

– Ну, хорошо! Я вас слушаю.

– Милая Лариса Ивановна! Можно, я буду называть вас «милая», а не «дорогая»? Ведь мы не на базаре, а в библиотеке!

– Можно!

– Милая и вместе с тем дорогая Лариса Ивановна! Под вашим руководством я перелопатил такую гору книг и журналов, что мне бы пора уже давно поумнеть! Но боюсь, что я не поумнел ни на грамм.

– Очень жаль! Значит, я плохо руководила! – ответила библиотекарша, косясь на ходики с кукушкой в простенке между окнами, на которых было без трёх минут девять.

– Нет-нет! – горячо запротестовал лесник. – Руководили вы прекрасно. И я умнел, должен признаться! Но насколько я умнел, читая ваши книги, настолько я глупел, думая о вас!

– Обо мне? – игриво удивилась девушка.

– Да, о вас!

– И глупели!

– Глупел, как пробка! И продолжаю глупеть! Глупел даже больше, чем умнел! Потому что книги-то я читал урывками, а думал о вас постоянно. Глупел от досады, что вы далеко от меня, а не рядом, что я вижу вас только раз в неделю! Будь вы рядом, я бы умнел вдвойне – и от книг и от вашей близости! Я бы стал умнейшим из смертных!

– Вы хорошо говорите, Михаил Петрович! – одобрила девушка. – Продолжайте!

– Спасибо, что слушаете, но не спешите хвалить меня, потому что самого главного и, возможно, страшного для вас, я еще не сказал! – Лесник перемялся с колена на колено, хотел подняться, но раздумал, а только выше задрал голову, чтобы взглядом надёжнее поймать прекрасные глаза библиотекарши. – Короче говоря, скажу в двух словах: одним словом – ясно без слов! Я люблю вас! Будьте моей женой! – И поймал своей горячей рукой ею прохладную руку.

Лариса Ивановна вздрогнула и потянула руку, но за рукой потянулся лесник. Он встал и уже не снизу, а сверху продолжал испытующе смотреть в глаза Ларисы Ивановны.

– Что же получается, Михаил Петрович?

– Что?

– Получается, что вы вроде бы делаете мне предложение! – почти шёпотом проговорила девушка.

– Да не вроде бы, милая Лариса Ивановна, а самым настоящим образом!

– Спасибо, Михаил Петрович!

– Нет, на это я не спасибо хочу получить, а ответ, решительный и недвусмысленный! Я не уйду из этих стен без вашего решения! Как написано в одной вашей книжке:

Из вековых глубин

Вопрос один,

Ответа ж два:

«Нет» или «да».

Рифма, конечно, не ахти, но смысл точный! Вот один из этих ответов я и хочу услышать! Желательно, конечно, второй! Я понимаю, что я слишком высоко взлетел и тем больнее мне будет падать. Но не взлететь я не мог! Уж лучше разбиться у ваших ног! – И он опять хотел было упасть на колени, но девушка, так и не отнявшая своей руки, удержала его.

– Хорошо, Михаил Петрович, я вам отвечу! – сказала она и вздохнула с явным облегчением, и этот лёгкий вздох испугал вдруг лесника возможностью легковесного ответа, и он взмолился:

– Только ладом подумайте!.. Конечно, я сознаю, кто я и кто вы! В этом я не заблуждаюсь: я простой рабочий парень, а вы…

– А вот сейчас вы скверно говорите, уважаемый Михаил Петрович! Что за аргументы? – пристрожилась девушка. – В какой это книжке вы вычитали такие глупости?

– Ни в какой! – пошёл на попятную лесник. – До этого я сам додумался! Извините!

– То-то и видно, что сами! И не смейте так больше!

– Хорошо! Но я это к тому, что работа у меня не очень чистая. Помощники мои – лошадь, мотоцикл да ружье. И от меня всегда пахнет то бензином, то конским потом, то порохом, то табаком, которым я гнус отпугиваю, то, извиняюсь, пивком, которое является чистым баловством. Я понимаю, что у вас чистая душа и деликатные ноздри. И я клянусь уничтожить на корню все эти дурные запахи, и от меня впредь будет пахнуть лишь тайгой: живицей и черёмухой! А у вас на столике и здесь, в библиотеке, и там, дома, у меня дома, смею уточнить, всегда будут живые цветы, даже зимой – я знаю, где растет багульник.

– Вот это замечательно! Это опять хорошие слова! Спасибо! И я вам отвечу!

– Когда?

– Очень скоро!

– Когда же?

– Вот-вот, и у вас есть еще время передумать и отменить своё предложение, – чуть кокетливо от уверенности, что ни о какой отмене не может быть и речи, проговорила Лариса Ивановна – просто ей лишний раз хотелось услышать слова любви.

И она их услышала.

– Ни в коем случае! – воскликнул лесник. – Я вас люблю! И я пошёл ва-банк! Как сказано в одной из ваших книжек! Пан или пропал! Лучше пан!.. Так когда же я узнаю свою судьбу?

Библиотекарша глянула на ходики, на которых до девяти оставалось две минуты, и вдруг в ней вспыхнуло нерастраченное девчачье озорство – ей захотелось подыграть глуповато-запальчивому ребячьему прогнозу из «Клуба-сказки», и она сказала:

– Через две минуты! Вот только проверю по карточке, все ли книги вы принесли!

– Все! Можете не проверять! – загорячился лесник. – Разве бы я посмел?..

– Нет-нет, Михаил Петрович, во всем нужен порядок! – И она поспешила за стойку.

Лесник устремился следом, повторяя:

– Конечно, конечно! Порядок и порядочность – прежде всего! Я понимаю! – И он склонился, наслаждаясь запахом ею волос, над её плечом, следя, как она, перебирая книги, вычёркивает их из формуляра.

– Да, вы – образцовый читатель! – сказала она наконец, и тут из ходиков выскочила кукушка и принялась отсчитывать девять часов. – Милый Михаил Петрович, я принимаю ваше предложение! Я согласна быть вашей женой!

– Ура-а! – дико, как изюбр, затрубил образцовый читатель, повернул к себе библиотекаршу, обнял и прижал к себе. А поскольку лесник был молодым и сильным, и поскольку он никогда еще не обнимал хрупких и интеллигентных барышень, то он, естественно, переусердствовал, и рёбрышки библиотекарши хрустнули. Она коротко, как и было предсказано, взвизгнула, что совпало с последним, девятым, «ку-ку».

– Извините, Лариса Ивановна! – сказал лесник, ослабляя объятия.

– Ничего, Михаил Петрович! Ничего, Миша! Это я от счастья! Ведь ты мне тоже нравишься! – И она чуть хохотнула.

– А смеётесь над чем? – спросил любознательный образцовый читатель. – Что тут смешного?

– Ничего! Все чудесно, как в сказке! – И она сама поцеловала его в крепкие, красиво изогнутые губы.

Шёл уже десятый час, и счастье библиотекарши стремительно набирало ход.

А в служебке между тем продолжалась своя жизнь.

Вася пустил пистолет по рукам.

– Подержите! Как-нибудь – О! в Октябрьскую! – мы все постреляем! Обратите внимание на буквы «БВК» – Бровин Василий Кузьмич! Подходит, правда? Но это совпадение, а что оно означает на самом деле, узнаете позже. И что может кувшин – тоже чуть позже. А теперь зарегистрируемся! Люба, приступай.

И Люба записала всех в особую тетрадку, записала по старшинству сказочности, то есть сначала прошлогодних, потом нынешних, потом будущих. Ни клятвы, ни присяги не предусматривалось, потому что неясно было, чему присягать и в чем клясться. Вася думал над этими церемониями, но ничего путного измыслить не мог. Он и над уставом размышлял, но и тут ничего дельного не придумалось. И решил только, что организация их открытая, о ней можно говорить на любом перекрёстке, можно пересказывать все, что происходит на заседаниях, можно приводить с собой друзей и знакомых.

А вот программную речь для открытия председатель сочинил и записал, и в папке для дел она была подшита документом номер один. Сутью речи было то, что сказка в наши дни живёт плохо, почти нищенски, вот-вот пойдёт по миру с протянутой рукой, и это происходит потому, что цивилизация, технический прогресс своими чудесами затмили и вытеснили старые сказочные чудеса и подорвали веру в них: был ковер-самолет – стал просто самолет, был осколок говорящего зеркала – стал телевизор и так далее. Нет, пусть, пусть чудеса из сказки перекочевывают в жизнь, не это обидно. Обидно, что сказочных чудес становится все меньше и меньше, пополняются они все труднее, а вера в них все слабее. Попросите в библиотеке современную сказку, там руками разведут и предложат «Репку», а одной репкой сыт не будешь. Хорошо, что есть хоть Буратино, да и тот уже с бородой. А поди спроси у самого золотушного сопляка: «Есть ли чудеса?», – он ответит: «Не-а!» Отсюда решительный вывод: сказку надо поддерживать, в чудеса верить и, по возможности, творить их. Ведь что такое чудо, в сущности? Чудо – это добро, сделанное вдруг или втайне. А разве так уж трудно – сделать такое добро? Нет! Это под силу каждому, значит, каждый – чудотворец! Так или почти так говорил Вася. Некоторые его высказывания были, возможно, спорными, но бесспорное скучно и пресно, к тому же, надо отметить, к чести мальчика, что ни одной мысли для своей речи он ниоткуда не вычитал и не выписал, а все обдумал сам.

И получил в награду дружные аплодисменты.

В заключение собрались пить чай и пригласили Ларису Ивановну. Она к тому времени выпроводила своего пылкого воздыхателя, то есть теперь уже, простите, жениха, который без умолку и вдохновенно рисовал перед невестой одну заманчивей другой картины их предстоящей семейной жизни, новых книжек взять наотрез отказался, но заметил, что с удовольствием унес бы заверения в ответных нежных чувствах, что и получил, с чем и отбыл восвояси.

Лариса Ивановна, охваченная новыми переживаниями, не вошла в служебку, а влетела, ворвалась, стиснула широким обхватом толпившихся у стола ребятишек, которых вдруг ощутила своими детьми, а Васю и Любу, прямых, по ее мнению, виновников своего счастья, расцеловала в обе щеки и жарко спросила:

– Ну, миленькие, что еще сделать для вас? Хотите второй шкаф для музея?

– Пока хватает одного, спасибо! – ответила девочка и протянула ей кувшин. – А вот водички бы принести! Пожалуйста, Лариса Ивановна! Будем чаевничать!

– Пожалуйста! – И тут же принесла воды из кадушки в сенях. – Пейте на здоровье, брюшенько коровье! – весело пропела она.

– Теперь скажите: «Даёшь чай!».

– Даёшь чай! – охотно повторила библиотекарша, продолжая держать кувшин в руках, но вдруг заперебирала пальцами и поставила его на стол. – Жжётся! С чего бы это?

Ребята потянулись щупать кувшин и искать у него электрический шнур, но такого не обнаружили и удивлённо задёргали подбородками – вот это, мол, да-а! Вскоре вода закипела и по комнате распространился чудный аромат. Когда Лариса Ивановна выпила стаканчик этого странного чая, в ней укрепилось полное доверие к «Клубу-сказке». По всему выходило, что ребячья затея не дурачество, а что-то неслыханно оригинальное и чрезвычайно ценное, с чем ей несказанно повезло и в чем отчитываться перед начальством ей будет весьма затруднительно, если вообще возможно. Странно устроены эти взрослые, вернее, не устроены, а воспитаны – даже в самый сладостно-возвышенный миг они думают о начальстве.

Со следующего занятия пошли рассказы. Чтобы дать толчок и пример смелости, «земленырцы» начали первыми. Но прежде Вася обратился к «кандидатам», посоветовав им, поскольку у них нет своих реальных приключений, фантазировать пока, сочинять как бы желаемую сказку, это тоже будет интересно, потому что хорошо сочинённая сказка – это почти реальность. «Кандидаты» пообещали думать.

Вася приступил к рассказу, Люба записывала, иногда добавляя что-либо важное. Рассказ шёл как бы по главам, и каждое заседание – новая глава.

Слушатели боялись кашлянуть и лишний раз моргнуть.

И вот однажды, когда рассказ пошёл о том, как Ду-ю-ду, надышавшись дыма от бог весть какой травки… впрочем, не начать ли и нам новую главу?

Глава двадцать пятая

ЕЩЕ ОДИН ЛЮБИТЕЛЬ СКАЗОК

Итак, когда Вася довёл рассказ до того момента, когда Ду-ю-ду, надышавшись дымом от неведомой травки, стала возноситься, он вынул из кармана спички и небольшую цигарку, скрученную из газеты, закурил, жадно работая лёгкими, чтобы ни малейшего завиточка дыма не пропало зря, и поднялся к потолку, едва успев передать цигарку Любе.

Дошлый Вася помнил, конечно, о той траве, что ссыпал в карман и загодя вытряхнул все до крошки, просушил и сделал тонкую папироску, а щепотку положил в бумажный пакетик, имея на этот счёт особые планы.

И в нужный момент цигарка пошла в ход, заменив самые красноречивые описания.

Случилось так, что в это время Лариса Ивановна заглянула в служебку и удивилась, никого там не обнаружив, хотя голоса только что слышались оттуда.

– Лариса Ивановна, мы здесь! – как гром раздалось сверху.

И тут библиотекарь чуть не упала в обморок, увидев, что все одиннадцать человек густо лепились по потолку, как чудовищные сонные мухи. Кто висел неподвижно, точно уже засох, как насаженное на булавку насекомое, кто беспомощно дёргал конечностями, как при последнем издыхании. Они, с другой стороны, походили на космонавтов-новичков, еще не освоивших секретов невесомости. Лишь «земленырцы», прошедшие в сказке некоторую практику, перемещались увереннее. Оттолкнувшись от потолка, Вася спланировал к Ларисе Ивановне, поймался за ее плечо, чтобы не взлететь снова, и предложил ей еще тлевший окурок. Ларисе Ивановне нечего было терять. Пройдя уже два искушения, пистолет и кувшин, и помня, что не только бог троицу любит, но что и в сказках число три обладает магической силой, она бросила судьбе окончательный вызов – взяла окурок, зажмурилась, двумя сильными затяжками спалила его до пальцев и под одобрительный гул зашевелившихся у потолка поплыла вверх, визжа и трепыхаясь. Войди сейчас сюда лесник Михаил Петрович, неизвестно, что стало бы с его тягой к культуре, не объяснил ли бы он красоту и обворожительность библиотекарши ее принадлежность к ведьминскому сословию и не дал ли бы он безоглядного стрекача из библиотеки с тем, чтобы впредь двумя улицами обходить этот очаг чернокнижия и дьявольщины. И уж если бы, не дай бог, заглянуло высокое начальство, то, страшно представить, – никакая бы баня, даже сибирская, не смыла бы с библиотекаря пятна, не позора, а чего-то более худшего.

Но, к счастью, никто не вошёл, да и полет, к сожалению, длился недолго. Достигнув потолка, Лариса Ивановна тут же пошла на снижение и, не рассчитав, села на шкаф, откуда, впрочем, легко спрыгнула. А следом, несуразно дрыгаясь, спустились и остальные. И сразу же приступили к чаепитию, восстанавливая перегоревшие в волнении силы.

Вознесение к потолку вспоминали при каждой встрече и выпытывали у Васи, не осталось ли еще той травки хоть на ползакрутки, а кто-то, чуть ли не Ромка, предложил с самого начала лета начинать собирать, сушить и курить все травы подряд – вдруг подвернётся какая-нибудь, подобная «невесомка».

Казалось, что все, больше ошеломлять слушателей и нечем да и невозможно уже, однако пропуск Сильвуплета, предъявленный Васей в нужный, разумеется, момент, потряс всех. Его изучали столь осторожно, сколь и придирчиво, нюхали, смотрели на свет, шушукались. А в перешёптывании Кости-Кости и Кости-Гвоздя мелькнула та мысль, что кувшин и далее пистолет можно подделать или достать где-то в другом месте, но вот такую бумагу, с печатью и подписью, – нигде, только ТАМ.

Как-то в новогодние каникулы «Клуб-сказка» собрался днём и не в обычном составе одиннадцати человек, а в служебку набилось с полсотни, то есть почти вся детвора Чары, высыпавшая в этот морозный и солнечный день на улицу, оказалась в клубе. Стульев, разумеется, не хватило, но этому сорту людей свои пальтишки и телогрейки были милее и, раскинув их, они устроились кто как мог.

Люба, начавшая было записывать новичков, тут же махнула рукой.

Вася, довольный многолюдьем, уже завершал повесть о Земленыре, когда в дверь постучали, и Лариса Ивановна ввела еще одного посетителя. На сей раз это был маленький заиндевевший старичок, усы и борода которого покрылись ледяным панцирем.

– Василий Кузьмич! – торжественно обратилась она к председателю. – Вот дедок тоже просится вас послушать. Можно?

– Конечно, можно! – ответил мальчик.

– Спасибо! Хочу поприсутствовать. Грустно признаться, но старый, что малый, – любит сказки!

Одной этой фразы, одного этого голоса Васе было достаточно, чтобы кинуться к старику и обнять его, восклицая:

– Корбероз. Ребята, это же тот самый Корбероз, который... Да вы помните!

Подтаявшая ледяная корка соскользнула с усов и бороды старика, и все увидели знакомое русое пушистое кольцо вокруг рта и воскликнули:

– Корбероз!

– Здравствуйте, чарики! Да, я Корбероз! Простите, что прибыл раньше срока! Не утерпел. Но обещаю, что и в срок явлюсь, так что готовьтесь!

– Вот мы и готовимся! – обводя рукой комнату, сказал Вася.

– Молодцы! Я сначала хотел было в форточку, да решил, что испугаю малышей, вот и пошёл обычным путём.

– Как это в форточку? – не понял кто-то.

– А вот так! – Фокусник раскинул в сторону руки, которые мигом превратились в крылья, весь сжался в комок, подтягиваясь к крыльям, и стал большим черным вороном. Вылетев в форточку, он тут же вернулся, описал под потолком круг, сел на шкаф, возле цветка, и снова принял облик человека. Ребятня внизу бушевала от восторга. Вот это была настоящая сказка. Конечно, и Васины рассказы были обворожительны, спору нет, но сам Вася не мог выкинуть никакого номера, а этого так не хватало для полноты ощущения сказки.

– Ребята, кто запомнил, как звать дедушку Корбероза? – спросил вдруг Вася и продирижировал, отмеряя слоги, которые отчеканила детвора:

– Ло-пу-шок!

– Нет, так Земленыра звали, а его брата?

– Ко-шу-пол!

– Милости просим, дедушка Кошупол! – с лёгким поклоном проговорил Вася.

Фокусник вскочил на ноги прямо на шкафу, так что оперся в потолок шеей, как Сильвуплет, потом молодо спрыгнул на пол и обнял председателя, шепча:

– Кошупол! Значит, вы нашли Лопушка, моего братца! Какое счастье! – («О! Даже самого фокусника осенило счастье нашей сказки!» – гордо подумал Вася.) – Я знал, я верил, что однажды кто-то из вас, чариков, совершит это открытие! Значит, жив мой старикан! Грустно признаться, но я всплакну, с вашего разрешения! – Корбероз достал белоснежный платок и вытер не то слезы, не то капли растаявшего на бровях инея. – Я думаю, что будет вполне справедливо устроить по этому случаю праздничный обед. Я, например, как всегда, замёрз и проголодался. А вы как?

– Поесть всегда можно! – изрёк Ромка.

– Справедливо! – Фокусник встряхнул носовым платком, тот превратился в огромную скатерть, которая покрыла весь пол, еды на ней пока, однако, не было, поэтому удивление ребят было хоть и жарким, но не полным. Поняв это, Корбероз утешил их:ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ЧЕМ ЖИЗНЬ – НЕ СКАЗКА

Глава двадцать третья

ПЕРВЫЕ ДОМАШНИЕ ХЛОПОТЫ

Вася очнулся вроде бы сразу же после того, как впал в спячку, как ему показалось, и именно потому очнулся, как ему опять же показалось, что кто-то уловил его страстный призыв «постойте!» и прервал процесс перемещения. Мальчик обрадовался, но тут же удивился: почему он лежит, а не стоит? И почему над ним не высокие шатающиеся кроны берёз, а низкий, неподвижный потолок? Он сел и мигом понял, что ничего прежнего нет: ни сада, ни Земленыра, ни патронташа, что перемещение уже произошло, и он в одних трусах и майке лежит дома в своей кровати, а рядом на табуретке – привычно брошенные брюки и красная рубаха. Но о том, как произошло это перемещение, у мальчика не было ни малейшего представления. Целиком ли он летел по воздуху или, распавшись на атомы и молекулы, перетёк как-то в кровать и тут снова собрался? Волшебство осталось тайной. Ну и хорошо! А то человек и так сует свой нос в каждую щель: что? как? почему? Пусть хоть сказка останется запретной зоной для науки, а то скучно станет жить, если все познаешь! А Земленыр остался по ту сторону границы. Стало быть, Вася действительно нарушил какой-то сказочный порядок, и сказка отомстила, не пропустив старика. Жаль, конечно, но ничего не поделаешь, сказке видней, а если каждый будет соваться в неё со своими идеями и бреднями, то от неё живо останутся рожки да ножки. А вот где пистолет? Или и он остался по ту сторону? А может, вообще ничего не было, никаких поразительных приключений, а был лишь поразительный сон? Мальчик сунул руку под подушку и успокоился – пистолет был здесь. Выхватив, он переломил его, вынул холодный, давно перезревший патрон и хотел было одеться, но, приподняв осторожно за воротник остатки своей красной рубахи, понял, что от неё осталось лишь одно философское понятие и что даже огородное пугало оскорбится, если на его крестовину накинуть эти отрепья. Скомкать их, сунуть в печку да поднести спичку, но судьбу ребячьей одежды, как, впрочем, и всей их жизни, решают родители. Мать наверняка помнит эту новую баскую рубашку, и ей легче будет понять и простить сыну износ или порчу вещи, чем пропажу, ибо износ – дело житейское, а пропажа – вопиющая бесхозяйственность. Вася достал из тумбочки, тоже послевоенного дедовского производства, голубую безрукавку, облачился в неё и натянул брюки, которые сохранились несравненно лучше, потому что мать сшила их из какого-то полубрезента.

Судя по тому, как косо падали солнечные лучи из окна, Вася определил, что сейчас позднее утро, часов десять. Значит, дома он отсутствовал часа четыре, а в сказке прошло около двух суток. Занятно! Патрон Вася спустил в карман, а пистолет… куда бы его запрятать понадёжнее? В сумрачном углу горбился большой деревянный сундук, крест-накрест обитый полосами жести. Над ним висело Васино одноствольное ружье шестнадцатого калибра. А стоял сундук на двух крупных берёзовых поленьях, так что между ним и полом образовалась широкая полость, куда, в пыльную темноту, и пихнул мальчик свою драгоценность, на время, конечно, пока не найдёт более достойного места. «А может быть, это утро уже второго или третьего дня?» – тревожно вдруг подумалось мальчику, то он тотчас отмёл эту мысль как невозможную, иначе в доме был бы вселенский переполох, а между тем жизнь вокруг вроде бы текла спокойно. Из кухни доносился мирный гомон братьев и сестёр, которых было шестеро, а всего, значит, у матери было семеро детей, как козлят у сказочной козы. Был даже свой волк, дедушка, державший в ежовых рукавицах всю семью. Васе хотелось хоть мельком взглянуть на них, но ничего особенного с родными за это время не могло случиться, а вот с Любой – могло!

При движениях в кармане брюк что-то похрустывало и топорщилось. Вася вспомнил последний жест Земленыра и вынул сложенный вчетверо лист бумаги. Развернул и, поражённый, сел на кровать – это был пропуск Сильвуплета в Королевство Берёзовых Рощ. Ну, дедок! Ну, голова! Лучшего сувенира и придумать было нельзя! Вася снял со старомодной этажерки, сделанной дедом сразу после войны, прошлогодний дневник, который теперь вряд ли кому понадобится, и заложил документ за матовую полиэтиленовую обложку. Потом, полный радости, подошёл к подоконнику, уставленному горшками с гераньками, и занёс было ногу, чтобы перелезть его, но вдруг почувствовал, что в кармане осталось еще что-то колючее, и вынул веточку лиственницы, подобранную в Шарнирном Бору. Обследовал ею. Поскольку в кармане все это время было сыро и даже мокро от купанья в Нож-Реке, веточка не высохла и зелено топорщила свои хвоинки. Первым движением мальчика было выбросить ею за окно, но потом пришла здравая мысль, что ведь она – ОТТУДА – значит, имеет ценность. Вася пальцем провертел дырку в земле одного цветка, воткнул туда веточку и плотно обжал – авось примется. Лишь после этого утренним путём через окно, створки которого так и остались незакрытыми, он вылез в огород, в картошку, дальше протиснулся между жердин в Любин огород и через калитку – в их двор, посреди которого лежала здоровенная колодина с выдолбленной на всю длину поилкой для скота, до краёв наполненной водой. В это время на крыльцо из сеней с плачем выбежала Люба и, запнувшись о порог, упала, обвиснув, на перила.

– Вася! – только и успела выкрикнуть девочка, как следом выскочила мать, тётка Ненила, с какой-то сыромятиной в руке и давай охаживать ею дочь, приговаривая:

– Женихаться, да? Гулять, да? Я тебе покажу гулянье, лахудра ты этакая! Рано еще! Платье уханькала! Только что справили платье и – нету, бесстыжая! Гляньте-ка на неё, люди добрые!

Из добрых людей был один Вася, которому показалась дикой эта картина: чтобы Любу, героиню их сказочных приключений, эту Жанну Д'Арк из Чары, без которой их путешествие провалилось бы, и вот чтобы эту мужественную девочку так примитивно лупили ремнём.

– Люба! – выкрикнул он, перемахнул колодину, распугав кур, взбежал на крыльцо и схватил тётку Ненилу за руку. – Не надо, тёть Ненила. Не надо! Она со мной была!

– Ну, и что из этого? Что теперь, молиться на неё, раз она с тобой была? – на момент усмирившись, спросила она.

– Нас было много. Мы жгли костры, играли, прыгали. У меня вон тоже рубаха пропала, считай. Моя мама так и сказала, когда увидела, – приврал Вася, чувствуя, однако, что, засеки мать его странную утреннюю отлучку, и ему бы несдобровать, хотя как старшему сыну, верному помощнику и даже в некотором роде добытчику, ему прощались мелкие грешки и разрешалась лёгкая самовольность. – Мама понимает. Поймите и вы. Вчера же праздник был!

– Какой еще праздник в разгаре лета?

– День Военно-Морского Флота!

– А при чем тут вы?

– А при том, что это общенародный праздник, а мы – тоже народ!

– Народ? Вот и получайте, народ! – Но как ни пыталась сильная тётка Ненила освободить руку с уздечкой из цепких Васиных пальцев, ей это не удавалось. Тогда она давай просто мотать рукой, зло и как попало дёргая мальчика из стороны в сторону, дважды зацепила ему ухо и несколько раз достала Любину спину, правда, уже не так хлёстко, потом вдруг бросила сыромятину на крыльцо, плюнула и скрылась в сенях, сильно хлопнув дверью и продолжая облегчать душу: – Женихайтесь, сколько влезет!

Вася приподнял Любу, и она, встав на ноги, приобняла его и припала головой к его плечу, и вышло как-то так, что Вася невольно прижал ею к себе и поцеловал в щеку, приговаривая:

– Успокойся! Все в порядке! Мы живы-здоровы! Мы дома! – Он поглаживал и потряхивал ею плечо.

Девочке были приятны его слова и эти лёгкие объятия, и вообще она чувствовала, что с ней происходит что-то странное – мать ею лупцует, и весьма больно, она боль ощущает, но с каким-то безразличием, а вспоминает поцелуй Фью-Фиока-младшего. И в сущности, ничего странного тут не было. Люба была нормальной здоровой девочкой, и ей уже втайне грезились дружба и любовь мальчика, и Фью-Фиок оказался первым мальчишкой, который так легко и просто преодолел колючий барьер стыдливости, и это, естественно, понравилось и запомнилось девочке. И теперь ею удивляла противоположность отношений к себе: в сказке ею целовали, а в настоящей жизни бьют. И эта противоположность была очень досадной и обидной. Лучше бы ею лупили в сказке, а тут целовали, а еще бы лучше – чтобы нигде не обижали, но везде любили. И то, что Вася подоспел на выручку, обнял ею и поцеловал, показалось девочке продолжением сказки. Ей стало так хорошо, что она утихла и подняла заплаканное лицо. Вася вытер ей слезинки у носа и сказал:

– Надо умыться.

Она кивнула, взяла его за руку и свела с крыльца во двор с таким видом, с каким принцесса показывает принцу свой дворец. У колоды она опустилась на корточки, смахнула в сторону плававшие на поверхности соломинки, листья и перья, смочила лицо водой, но тут же фыркнула и поморщилась – вода дурно пахла, поскольку колода служила не только поилкой, но и купальней для птичьей мелкоты, вечно куда-то спешащие овцы ступали сюда ногами, а поросёнок Петька, известный нахал и невежа, любил даже принимать тут в жару прохладительные ванны.

– Пойдём в другое место, – сказала Люба, опять взяла Васю за руку и, словно в бальном танце, провела его под своё окно, к дождевой кадушке, где еще недавно нежился, пропитываясь бессмертием, доблестный Пи-эр.

Вода была такой прозрачной и спокойной, что казалась подёрнутой ледком, как это бывает при первых осенних заморозках. Люба ладонью разбила эту хрустальную гладь, жадно, словно утоляя жажду, умылась и плеснула Васе в лицо. И Вася умылся. Вода пахла дождём, сырым деревом, пылью и еще чем-то, и, хотя ребята не принюхивались к Пи-эру, им казалось, что пахнет именно Пи-эром. И утёрлись они странным, неожиданным для себя образом. Мальчик выхватил из брюк рубаху и предложил Любе в качестве полотенца сухой и чистый перед, а девочка качнула бёдрами, колыхнув своё платье, Вася опустился на колено и промокнул подолом своё лицо. Совершив эту прекрасную процедуру, похожую на какой-то ритуал, сути которого они сами не понимали, но ощущали в нем какую-то чрезвычайную, как будто вынесенную из сказки приятность, они улыбнулись. Все сближало их в этой старой, но словно обновлённой жизни.

– Знаешь, Вася, о чем я сейчас подумала? – спросила вдруг Люба, прижимая горячие ладони к холодным бокам кадушки. – Я подумала, что если бы Пи-эр не погиб, а вернулся вместе с нами, то он должен был бы снова лечь на эту кадушку.

– Почему «должен»? – не понял мальчик.

– А что ему еще оставалось бы делать? У нас каждый должен заниматься своим делом. Его дело – лежать на кадушке. Вот скука-то была бы и обида! Это после всего-всего!..

– Да, пожалуй! – согласился Вася.

– И еще я подумала, хотя нет, молчу, еще не подумала! – Она вдруг смутилась и зря смутилась, потому что мысль ей пришла неожиданная и глубокая, а именно такая: потому Пи-эр не воскрес и не вернулся, что ему не нашлось бы в этом мире достойной благородной работы, а раз такой работы нет, то незачем и оживать и даже жить! Любина идея простёрлась еще дальше, что вообще все живое живёт на свете лишь потому, что каждому есть дело, каждый к чему-то призван и что убери это призвание – жизнь сразу теряет смысл и приходит смерть, ведь смерть – это, в сущности, ненужность в жизни.

Люба слукавила, сказав, что не додумала мысль. Нет, она ею прекрасно додумала, но ей стало неловко перед Васей, что она самостоятельно, без него, вроде бы продолжает работу кружка мыслителей, когда надобность в этом отпала, ибо там, в сказочной стране, от мыслей зависела жизнь, а тут жизнь текла своим чередом, и мысли приобретали абстрактную подкладку. С другой стороны, девочка и не чувствовала себя виноватой в том, что мысли рождались помимо ею воли и были такими оторванными от сиюминутных потребностей, хотя именно в таких мыслях Пи-эр находил высшую ценность. Но это – Пи-эр! А отныне верховным судьёй всех ею дел и помыслов стано


Геннадий Павлович Михасенко

Фотогалерея

1
24
6
23
13
4
19
21